Город Чудный, книга 1. Воскресшие - Ева Сталюкова

Внезапно на лице ее появилась злая улыбка. Вдова ткнула в смартфон и принялась листать галерею.

Костя носился со своей репутацией как с писаной торбой, ни одного пятнышка не допустил за столько лет. Ей он ни разу не позволил себя снять, а уж о том, чтобы они с ним оказались на одной фотографии, и речи быть не могло. Поначалу это лицемерное чистоплюйство ее бесило, ведь она была уверена, что он влюблен. Его развод казался ей лишь вопросом времени. Только теперь она поняла, как ошибалась.

Единственное совместное с Костей селфи сохранилось случайно – только потому, что в тот вечер мэр был пьян. Вдова полюбовалась своей аппетитной грудью в черном кружевном бюстгальтере, презрительно хмыкнула, рассматривая Костин профиль с мясистым носом и круглым подбородком. Полуголый мэр прильнул губами к ее плечу. «Мой краш», – подписала вдова картинку и выложила ее в свой аккаунт «НаСвязи».

Глава 37

Вадик протискивался сквозь толпу, пока не оказался в первых рядах.

– Кудой! – Он почувствовал рывок и от неожиданности упал бы назад, но его удержали чьи-то руки. – На тот свет захотел?

Вадик покосился на деда, что схватил его за запястье, и ему показалось, что где-то он его уже видел. Дед шепелявил, и в другой раз Вадик непременно посмеялся бы над его «швет» и «жахотел», но сейчас Вадика куда больше занимал провал. Он был настолько огромный, что соседний двухэтажный дом ушел в него целиком. В оседающей внизу пыли уже можно было различить грязно-серые осколки волнистой шиферной крыши, обломанные деревянные балки, топорщившиеся как кости, вдобавок откуда-то тянулся кверху дымок. Реденькая толпа вокруг быстро густела. Издалека, приближаясь, доносился вой пожарной сирены.

– Надо ж, – сокрушенно пробормотал позади Вадика женский голос, – а говорили всё, больше уж не провалится.

– Сами, небось, выше Плотины живут, – поддержал ее мужской бас. – А нам только и знают, что врать: «Нет пустот, нет».

– Как на пороховой бочке, – согласились с ним. – Сегодня седьмой дом, а завтра, мож, и наш.

– Людей жалко, – всхлипнул кто-то. – Хорошо, если хоть тела теперь откопают.

– Так не было ж там людей, – возразила первая тетка. – Померли все. Даже подъезд опечатали.

– Хто помер? – прохрипел ей в ответ шепелявый дед.

– Ну кто-кто – жильцы, – снова вздохнула тетка. – Один за одним. Кто потонул, кто разбился, кого удар хватил. Так все и сгинули. Судьба. Не уйдешь от нее.

Старик сплюнул под ноги и развернулся. Тетка охнула, по толпе побежал шепоток, люди расступались, пока дед ковылял прочь.

Вадик смотрел ему вслед со смешанным чувством ужаса и торжества. Сам Вырей схватил его за руку: рассказать кому – так ведь не поверят! И вопреки слухам, колдун не превратил его в лягушку. На всякий случай Вадик посмотрел, а потом и ощупал собственное запястье: нет, оно точно не походило на лягушачью лапку.

У дымящегося провала остановилась сначала одна пожарная машина, за ней сразу следующая. Здоровенные дядьки в форме стали отгонять зевак от края.

Вырей перешел улицу и, что-то приговаривая, поплелся в сторону центра. Возможно, кто-то и услышал бы стариковское бормотание, но горожан куда больше занимал провал. Сам же дед, как любой одинокий человек, и не понимал, что думает вслух.

– …съел, грезовидец, – бормотал Вырей, – давай, жуй, со шкуркой жуй, с костьми, с кишками, с дерьмом всем. Письма ты разослал… Предупредил… Бесполезно… Хошь – предупреждай, не хошь… тихо сиди. Тебе кто посулил, что можно искупить? Сам так решил, болван. Сам решил – сам и болван… Кто виноват? Никто. Вот именно, никто. Померли и померли, туда им и дорога. Тьфу! – Он остановился, снова сплюнул на сторону и, казалось, забыл, что куда-то шел.

Господин в шелковом жилете, в этот раз поверх несвежей рубахи, частично выпроставшейся из-за пояса штанов на помочах, остановился в трех шагах позади Вырея и сокрушенно воззрился на него. Даже котелок, угодивший ему на голову прямиком из девятнадцатого века, горестно сдвинулся набекрень. То носком, то пяткой старомодного штиблета господин ковырял брусчатку, будто очутился здесь случайно и вовсе не имел в виду приставать к прохожим, тем более к Вырею. Тот сверкнул в господина карими, почти черными глазами и побрел дальше.

– Возомнил о себе, удумал. Спаситель! А что я мог удумать? – продолжал Вырей, не обращая внимания на ковылявшую навстречу благообразную старушонку в белом платке и ситцевом платье. – Что? Что вообще тут можно удумать? Год за годом, век за веком… Сказал бы кто, что сделать, – я бы сделал, но кто ж скажет! Кто скажет! Скажите! – крикнул старик в небеса, воздел руки и задрал голову, но только огромный ворон тяжело взлетел с ближайшей сосны. Бабка перекрестилась и перебежала на другую сторону улицы.

– Крестись, крестись, дура, – снова забормотал старик, – не поможет. Никому ничего не поможет, да и провались оно. Раз мне не помочь, кому тогда помочь? Кому помочь? Кого спасти, чтобы помереть?! – Он резко развернулся, и господин в штиблетах, державшийся от него на расстоянии, встал как вкопанный и сделал вид, что изучает витрину. Витрина была старая, забита досками, пестревшими беспорядочными и растрепанными граффити.

– Почто ходишь за мной? – обрушил старик на господина свой гнев. – Сколько можно ходить? Хоть сказал бы тогда! Что еще мне сделать? Что сделать?!

Брови под котелком на круглом лице господина встали домиком, но он продолжал рассматривать витрину.

– Молчишь, – хрипло рыкнул старик. – Помощи от тебя ноль. Чего тогда плетешься? Тогда проваливай! – Господин не сдвинулся с места. – Пиздуй, я кому сказал! – гаркнул Вырей, сделав в направлении господина несколько быстрых шагов.

Тот торопливо отскочил, укоризненно взглянув на старика, но Вырей не раскаялся и не проявил дружелюбия.

– Пиздуй-пиздуй, – пробормотал он куда тише. – Раз не хочешь сказать. Приходи, как захочешь, а раньше – нечего, вот что. Понял меня? Понял?! – крикнул он вслед господину, неохотно шаркающему штиблетами.

– Сколько еще жить? – Вырей побрел дальше, к оживленной улице Мира. – Все одно. Как в остроге. Насточертело. Опостылело. Хоть мыслю бы новую, да откуда ж ей взяться, новой, коли жизнь старая. Пусть бы меня, дурня, насмерть тогда завалило. Осьмнадцать лет, да в радость. И не помереть по-человечьи. Кто потонул, кто разбился, кого удар хватил, – передразнил он тетку из толпы. – Чем я хуже них?

Он влился в деловитую толчею центральной улицы и уже через полминуты стал незаметен, неотличим, будто Чудный обнял его чуткими длинными руками и спрятал у себя за пазухой.

День еще не устал, и город, пообедав, вернулся к работе, а Ольга еле волочила