Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

Интересно, а что будет, если во время боевого транса употребить алкоголь?

— Сема Жук я. Меня тута все знают. — «Ларцовый» повернулся к залу, картинно поклонился. Народ загудел, поднял чарки.

— А вот тебя мы тута не видели. Какая фря! — Левый повернулся к правому. — Брегет у него, пальчик он оттопырил…

— Неуважение нам показывает, — кивнул второй.

— Фря у тебя в портках. — Я убрал брегет подальше. Дорогой.

— Че?!

Меня попытались схватить за галстук, я легко стукнул снизу вверх по локтю «ларцового». Попал по нерву. Тот взвыл, отдернул руку. Правый, размахнувшись от всей души, ударил боковым в голову. Какие уж тут связки или комбинации. Раззудись плечо, размахнись рука. Я отклонился на стуле, пропуская удар, вскочил. Бьющего слегка развернуло, я вонзил ладонь-копье ему в печень. Достал. Даже через одежду.

— А-а-а!

Первый готов. Скрючился, повалился на пол. Удар по печени в ушу называется ху-чжан. И он очень болезненный, надолго выводит нападающего из строя.

— Тебе крындец!

Сема Жук вытащил нож, перекинул из руки в руку. Народ в кабаке ахнул, но кое-кто подался вперед. Шоу. Которое, как известно, маст гоу он.

Сема продолжал понтоваться, делать выпады. Рисуется. Я спокойно стоял на своем месте, опустив руки. Даже в стойку вставать не стал. Движения медленные, тягучие, чем дальше, тем больше меня засасывало в транс. В какой-то момент я просто взял и «вытащил» из воздуха нож Жука, который тот опять решил перекинуть из руки в руку. Воткнул его в стол. Новый «ох» и ошалевшая морда Семы были мне наградой.

И тут же меня «жизнь наказала». Один из извозчиков, внезапно взмахнул рукой, хлестнул меня кнутом. Да еще подло так, почти из-под стола. Я на автомате поставил блок, но кнут обвился сверху, стегнул по лицу. Сразу пошла кровь, и почти тут же ударил в голову Жук.

Тут уже миндальничать я не стал, опять отклонился и обратным движением воткнул ногу в живот. Через стол, прямым ударом. Попал точно в солнышко, опрокинул на землю. Меня попытались хлестнуть еще раз, но я уже был готов к этому. Подсел, перевернул стол под ноги набегающим парням-курьерам. Графин разбился, запахло водкой. Тут же выдал вертушку. Ногой по голове первому, сразу же двойку в корпус второму. Попутно пнул встающего на карачки Сему. Тот пролетел вперед, впечатался в стену. Начал подниматься его дружок — и тоже получил ребром ладони по шее. Со стоном рухнул обратно.

Народ отхлынул, извозчик начал подтягивать хлыст для нового удара.

— Что же… — Я достал из кармана носовой платок, вытер кровь со лба и прижал его к ране. Свободной рукой отряхнул сюртук, поправил галстук. — Ужин явно не задался.

Нашел глазами бледного полового:

— Отличный сервис! Надо будет завтра повторить с местным приставом.

Это охладило горячие головы. Половой встал между нами, раскинул руки.

— Господа, господа, охолоните! Драться на улицу!

— Вот, возьмите за ужин. — Я достал серебряный рубль, кинул под ноги половому. — Ставлю вам одну звезду на яндекс-картах.

— Простите, что?!

В дальнейший диалог вступать не стал. Надо достать запасной платок, этот, похоже, промок. Ну вот, теперь зашиваться надо обратно к Склифосовскому. Все дороги ведут в Склиф.

* * *

Охи и ахи продолжились в клинике. Николай Васильевич был еще на месте, сразу вызвал ординатора меня штопать. Похоже, у кучера было что-то металлическое вшито в кончик кнута, так легко и глубоко рассек мне лоб.

— Что же вы, Евгений Александрович, так неаккуратно! Почти на Лиговку зашли. Это же опасное место, прямо московская Хитровка. А может, и хуже. Одни варнаки там.

— Да нет, — пожал плечами я. — Вполне обычные люди. Просто я там чужой. Да еще дорогие часы по глупости вытащил.

— Что же делать? Лоб у вас теперь опухнет, может горячка начаться.

— Стрептоцид, что я привез на операцию, еще остался?

— Разумеется.

— Используйте его.

Меня заштопали, обеззаразили. Ну и обезобразили само собой: красный шрам выглядел ужасно, шов у ординаторов Николая Васильевича был тоже не идеален. Когда голову замотали бинтом, стало получше. Из зеркала на меня смотрел грустными голубыми глазами брюнет с белой повязкой на лбу. Написать иероглифы красным «смерть врагам Империи» — и вперед на таран истории.

— Что будете делать? — поинтересовался Склифосовский. — Может, вам коечку освободить в клинике? Надо понаблюдать. Вдруг сотрясение мозга?

Врач по привычке попытался поставить диагноз, я отнекивался.

— Николай Васильевич, вы сможете передать доктору Романовскому мои извинения? Я уеду в Москву утренним поездом.

Голова и правда побаливала, сотряс не сотряс, но лучше взять паузу, все обдумать. Визит в Питер прошел в общем и целом несколько не так, как я его планировал. А Романовского я через Боброва приглашу на врачебный съезд, что пройдет в конце июня в Первопрестольной. Да, решено, так и поступлю!

— Разумеется, передам, — растерялся Склифосовский. — Ах, как все неудачно у вас заканчивается. А ведь операцию мы провели чудо какую. Нет, что же за невезение!

* * *

По приезде в Москву черная полоса продолжилась. В приемном покое врачи и фельдшеры ржали над затасканным американским медицинским журналом, который как-то, дав кругаля, попал в Россию. В нем была статья на тему… увеличения женской груди. С рисованными иллюстрациями. Да, итальянский хирург Винченцо Черни создал первый из известных имплантатов и провел пластическое восстановление груди с использованием собственной жировой ткани женщины, взятой из липомы — доброкачественного образования на спине, о чем, собственно, и докладывал медицинскому сообществу. Которое в Москве оказалось совсем некультурным и, похихикивая, передавало публикацию из рук в руки. Тайком. За журналом охотилась злобная Вика, которая не преминула мне все высказать в лицо. Остановить ее благородный порыв я смог, только сняв с головы низко надвинутый котелок.

— Ты ранен?! Что с тобой?

Это был ровно тот самый вопрос, которым меня мучил Кузьма всю дорогу назад в Москву. С перерывом на поезд, конечно же. Все, как и по дороге туда: мне — первый класс, ему — третий. Со слугой отшучивался бандитской пулей, но Вике рассказал всю правду.

Она сразу включила режим «я — твоя мама» и начала вещать, куда стоит ходить ужинать, а в какую сторону и смотреть не следует. Ничего не меняется со временем. Если утонешь, домой не возвращайся. Еле отговорился усталостью и необходимостью отдохнуть с дороги. Не хочется ни ругаться, ни нравоучения выслушивать. Все равно это уже случилось.

Я поднялся к себе, принял ванну, перекусил наскоро и неожиданно для себя задремал. А ведь собирался всего минут десять поваляться,