Столичный доктор. 1-8 - Алексей Викторович Вязовский

костюм. Потому что тот самый ужин у великого князя близится, а я ничего не делаю. Это не мои мысли, а резюме длительного неоднократного выедания мозга Викторией Августовной. Остальные заинтересованные лица, скорее всего, тоже так думают, просто сказать боятся.

Сейчас магазин готового платья — это для младших приказчиков и подмастерьев. Остальные пользуются услугами портных, которых здесь великое множество. Очень массовая профессия. И, казалось бы, проблем никаких нет: выйди на улицу, найди заведение посолиднее и заказывай что хочешь. Но нет. Выбор богат, только толковых предложений не очень много.

Хороший портной фрак не шьет, а строит. Это я с прошлой жизни помнил. Хочешь обидеть — расскажи про швейную машинку и лекала из модного журнала. И я доверился знакомствам своих подчиненных. Чириков как величайшее благо сообщил, что нашелся не просто специалист, а почти поставщик двора. «Значит, драть будет втридорога», — подумал я и отправился к назначенному часу на Большую Дмитровку, в доходный дом Фишер.

Сволочи, да тут испытывают терпение похлеще, чем у самых мздоимистых бюрократов. Меня встретила какая-то девица, изображавшая ресепшн, взяла небрежно визитку и милостиво кивнула на ряд стульев, обозначив начало ожидания. Ни чаю, ни даже воды предложено не было. Минут через двадцать откуда-то вышла некрасивая дама лет тридцати пяти, мазнула по мне взглядом и скрылась, ничего не сказав. Наконец появилась и та, что меня встречала, буркнула, что Надежда Петровна занята, придется подождать, и на сей раз предложила чай. Я согласился. Понятное дело: мурыжат, сволочи, чтобы клиент дозрел. Цену себе знают, вот и выпендриваются. Занервничаешь, уйдешь — и все, назад не пустят. И я ждал. Чай оказался слабо подкрашенной водичкой, еле теплой. Я сделал глоток из вежливости, потом чашку отставил.

Достал из саквояжа свежий номер «Хирургической летописи» и принялся читать, начиная с первой страницы. По уровню большинство статей весьма напоминают рефераты нерадивых студентов, но я за все время написал для них аж целых две статьи, да Моровский, понукаемый мною, штук пять отправил. Хочешь повысить уровень издания — пиши туда сам, никто не мешает. Издают его мои, можно сказать, товарищи: Склифосовский и Дьяконов, препон не будет никаких.

— Господин Баталов? — Снова та самая девица. Что на этот раз? Кофе комнатной температуры?

— Да, слушаю, — ответил я, вставляя закладку на двадцать шестой странице.

Надо будет потом еще раз почитать эту статью о топографии подколенной ямки, что-то там не то написали — так и пациентов покалечить не трудно.

— Надежда Петровна готова принять вас.

Обалдеть, модистка — и я к ней на прием, оказывается. Не тем я в жизни занимаюсь, наверное.

— Ламанова Надежда Петровна, — отрекомендовалась та самая некрасивая дама с начесом на голове, что уже выходила на меня смотреть.

— Баталов Евгений Александрович, — кивнул я.

— Вы что же, думаете, я читать не умею? — без намека на иронию ответила она, подвигая по столу мою визитку. — Рассказывайте, что за нужда у вас.

— Я приглашен на ужин к великому князю. Мне нужен…

— Что в приглашении? Белый галстук?

— Именно так. Мне хотелось бы черный ко…

Да, похоронный, но зато сто процентов не ошибешься. С этим фраком потом можно хоть в оперу, хоть на прием.

— Понятно, фрак, — оборвала меня портниха. — Встаньте. Сюртук снимите. Руки поднять. Направо. Спиной. Сядьте на стул…

Я уж не знаю, чего Ламанова не измерила своим портновским сантиметром, но крутила долго. И при этом ничего не записывала. Потом, коротко бросив: «Одевайтесь», она что-то чертила на листке карандашом, при этом смешно шевеля губами, как это делают малограмотные, когда читают.

— Тысяча двести рублей. Первая примерка — через три дня. В одиннадцать. Прошу не опаздывать.

Однако… Цены здесь… не общедоступные. Наверное, восхищение вердиктом отразилось на моем лице, потому что эта самая Ламанова решила мне объяснить местную политику:

— Я вам за шестьсот могу соорудить простенькую пару, чтобы было в чем на службу ходить. А вы получите настоящий фрак! На долгие годы! Вы в нем примете участие в таком мероприятии, о котором многие всю жизнь мечтают — и не получают. Плюс ко всему полдюжины рубашек, две пары жилетов, дюжина пар перчаток, десяток галстуков. Дело ваше, впрочем, можете и отказаться. Я даже посоветую, куда обратиться.

— Но мы даже не обсудили фасон!

— Господин Баталов, если я заболею и попаду к вам, вы будете обсуждать со мной предстоящую операцию и назначения? Скорее всего, нет, потому что сочтете меня несведущей в своем ремесле. И не ошибетесь. Так почему вы считаете, что разбираетесь в моей работе только на основании того, что вам придется эти брюки надеть?

Уела. И сказать нечего. Но цена…

* * *

Почтовое ведомство Российской империи в это время — эталон качества. Разноска отправлений — семь раз в день, не считая срочных. Вот это, я понимаю, сервис! Почтальоны все как один — здоровенные мужики в форме и с сумкой через плечо. Я когда этот элемент обмундирования первый раз увидел, мне чуть плохо не стало. От пояса и почти до щиколотки длина, и ширина не меньше. При желании человека среднего роста запихнуть можно.

Нам, в «Русский медик», эти ребята таскают корреспонденцию без устали. Глядя на сортирующего всю эту макулатуру Данилкина, я только поражаюсь своей недальновидности: такого специалиста и вовсе надо было вторым после меня нанимать, а я сгружал это на Вику, да и сам поначалу перелопачивал. Не то что сейчас. Милое дело. Личную корреспонденцию — отдельно, деловую — в другую кучку. Хозяйственное — сразу Чирикову.

Вот в личной корреспонденции письмо пришло из столицы нашей империи, города Санкт-Петербурга. В фирменном конверте газеты «Врач». Но адресовано именно г-ну Баталову. Я после памятного диалога к изданию сильно охладел. Собирался даже «тайным указом» запретить врачам туда писать. Потом подумал, что «Русский медик» выше этого. Тем более что размолвка случилась не с коллективом газеты, а с Манассеиным, но есть еще редакторы, рецензенты и прочая непричастная братия. Письмо я бросил в ту стопочку, где копилось всякое не особо срочное. И только на следующий день вскрыл и прочел.

Не перевелись еще люди, способные признавать свои ошибки. Манассеин написал письмо собственноручно, не прибегая к помощи секретаря. Это сильно повышало ценность послания. На хорошей веленевой бумаге размашистым врачебным почерком Вячеслав Авксентьевич каялся в лучших традициях горских народов — многословно и самоуничижительно. Выяснилось, что он наговорил лишку исключительно под влиянием эмоций, а мою честность подверг сомнению не иначе как в результате временного помутнения рассудка. Также тайный советник выражал уверенность, что мой