Фантастика 2026-158 - Максим Арх

– Куда! – каркнул Нефедов, обернувшись и увидев, как несколько матросов кинулись следом за Охотниками. – Куда без приказа прете?! Никифоррр…

Он захлебнулся рычанием, но взводный колдун его понял и припал к земле, разводя руки так, будто собирался распрямиться и прыгнуть в небо, как в воду. Сзади что-то загудело, треснуло, бетонные плиты коридора обрушились, сминаясь, как пластилин и отсекая морскую пехоту – храбрых солдат, но обычных людей.

Никифоров почти успел, но санинструктор Левандовская – белая, с расширенными от ужаса глазами – оказалась по эту сторону завала вместе с Охотниками, сжимая в руках смешной и бесполезный автомат.

Туман, окутывавший Казимира, рвался в клочья, и его опаляло чужое дыхание, оставлявшее на коже тысячи порезов, тут же затягивавшихся и открывавшихся вновь. Он отбивал удары и вбивал, втаптывал обратно бесформенные силуэты, появлявшиеся из черного, маслянистого как нефть марева Врат. «Мне плохо, – мелькнула мысль, – а он как тогда?»

Но старшина Нефедов был жив. Что-то хрустнуло, зазвенело вокруг, точно огромная связка колокольчиков, весь мир поплыл, сминаясь, будто меха гармошки. «Йах! Рфнуи птхагат! Иштрахцтар!» – Тхоржевский, будто из-за закопченного стекла, отстраненно отметил, что Нефедов, выплевывавший непроизносимые слова, выпрямился во весь рост и дымящейся рукой метнул что-то в липкое марево между гигантскими расходящимися створками.

Дальше не было ничего. Только ослепительно-красный свет, корежащий тело грохот и тишина.

Вампир Казимир Тхоржевский, боевая единица «Умбра-Один» в личном распоряжении командира особого взвода, очнулся от жуткой, нестерпимой боли.

Болело все тело, каждая косточка и мышца, будто все их размолотили кувалдой, ошпарили кипятком, а сверху, для верности, еще засыпали негашеной известью. Но это была ерунда, это легко можно было стерпеть. Зато рот болел так, будто в нем пузырилась концентрированная серная кислота.

– У-у-а-у! – Тхоржевский взвыл и рывком поднялся, царапая губы скрюченными пальцами. Что-то мешалось во рту, между намертво стиснутыми острыми зубами, что-то ледяное и смертельно неприятное.

– Живой? – он услышал знакомый голос, но боль, терзавшая зубы и язык, не давала сосредоточиться. – Что такое? А, черт! Кто постарался?!

Рывок – и изо рта будто вытащили электрическое стрекало для скота. От нахлынувшего облегчения Казимир рухнул на спину, раскинув руки, и уставился в закопченный бетонный потолок.

– Это я, товарищ старшина… – послышался звенящий от еле сдерживаемых слез девичий голос. – Когда его стало трясти, он так зубами скрипел, что я испугалась – вдруг сломаются?

– И ничего лучше серебряной ложки не нашла? – хрипло спросил старшина Нефедов. – На курсах санинструкторов научили, что ли? Не знал, что теперь с бинтами и зеленкой еще и ложку выдают…

– Это моя! – девушка всхлипнула. – Бабушкина… была… мама на прощание дала, когда меня призвали. Я ее всегда в сумке ношу!

Тхоржевский со стоном поднялся и сел. Пощупал губы – вроде целы, только онемели и ничего не чувствуют. Напротив него Степан Нефедов, кривясь в невеселой улыбке, разговаривал с этой девчонкой из морской пехоты… как ее… кажется, Настя. И фамилия польская, Левандовская. Интересно…

Старшина посмотрел на него. Вид у Нефедова был – хоть сейчас в гроб, черная, обгоревшая кожа на лице висела клочьями. Но из-под нее уже проглядывала свежая, розовая. Степан дернул рукой, чтобы почесаться, но наткнулся на возмущенный взгляд санинструкторши и махнул рукой. Потом подобрал с бетонного пола что-то, тяжело и глухо звякнувшее.

– На, посмотри, – сказал он Казимиру. – В руки не даю, и так увидишь. Против тебя даже фамильная драгоценность не устояла. Силен, бродяга, а с виду и не скажешь…

Он повертел в пальцах оплавленный и прокушенный насквозь черенок серебряной ложки.

– Спасибо, – сказал Тхоржевский. – Спасибо. Мы здесь успели?

– Успели, – устало отозвался старшина.

– А Врата? Это же было…

– Болтай меньше, – спокойно оборвал его Нефедов. – Что было, того больше нет. С моря десант подошел, сейчас здесь все оцепят – и привет, выходи – не бойся, заходи – не плачь. Наше дело сделано.

– Десант? – удивился Казимир. – Быстро они.

– Это не они быстро, а ты медленно. Шестой час лежишь, как король на именинах. Вставай уже. Хотя какой толк тебе вставать-то? Белый день на дворе, а тебя сейчас куренок затопчет, богатыря такого…

– Ничего… – виновато пробормотал Тхоржевский и сам себе удивился: перед кем оправдывается-то? Настя Левандовская смотрела на него серыми огромными глазами и наматывала на палец прядь волос.

– Вы извините, – жалобно сказала она.

– Нет вам прощения… – он попытался улыбнуться и почувствовал, как трещит сухая кожа на губах. – Если не скажете, как вас потом можно найти.

– Вот молодежь пошла – на ходу подметки режут, – хмыкнул Степан Нефедов, поднялся и, хромая, зашагал к выходу из бункера. Двое проводили его взглядом и снова посмотрели друг на друга.

– Настя, да? – спросил он. Губы у девушки задрожали, но она быстро справилась с собой и улыбнулась – легко, почти незаметно.

– А я вас почему-то не боюсь… Казимир, да? Вы поляк?

– Так точно, – ответил Тхоржевский, смахивая с лица пепел и еще какую-то шелуху, похожую на старую паутину. – Знаете, есть такой старый и глупый анекдот, там еще слова такие: «А чего нас бояться?»

Настя рассмеялась и тут же посерьезнела.

– Ой! – вдруг вскрикнула она, вскакивая и подхватывая свою сумку. – У меня же приказ!

– У всех приказ, – мрачно сказал Казимир, – а также война и другие скверные штуки. Надо идти, да. Идемте, Настя.

Завал уже разобрали – может быть, не без помощи того же Никифорова. Они шагнули наружу, в пасмурный утренний свет, и сразу стала слышна дальняя артиллерийская перекличка, свист ветра и разговоры десанта – все как обычно, когда передовая где-то вдалеке, а тут вроде бы почти совсем и нет никакой войны.

Настя Левандовская споткнулась, ойкнула и выронила сумку.

– Я помогу, – Казимир наклонился, поднял тяжелую брезентовую сумку, поглядел на красный крест и протянул Насте.

– Спасибо.

Она сделала несколько шагов, потом повернулась и посмотрела на Тхоржевского.

– Вы не подумайте, Настя, – усмехнулся он. – Обычно я симпатичный, не то что сегодня. Тяжелая ночь, понимаете…

– Я понимаю, – Настя держала сумку обеими руками, прижимая к груди, и улыбалась ему. – Я хотела сказать, что…

«Та-дахх!»

Упругий раскат выстрела, и за ним, сразу же, почти слившись – еще один. Огромные глаза. Сумка с пробитым красным крестом, валящаяся из рук. И медленное, в застывшей, вязкой тишине, падение.

– Настя! – Казимир подхватил ее на руки. Такая легкая… Он, который мог бы руками вырвать танковый люк, не понимал – почему такая легкая?

– Где?! – крик Нефедова,