Фантастика 2026-164 - Дмитрий Ромов

— Ваня Березовый? — сдавленно спросила Параша, протягивая узелок. Она всегда немного пугалась грозного взгляда женщины. — Можно его повидать?

— Ты сестра его? — сильнее нахмурилась смотрительница.

— Да… я, — кивнула девушка, и вдруг сердце так сдавило, что Параша на мгновение перестала дышать.

— Опоздала, девица. — Евдокия Павловна вздохнула и на мгновение отвела глаза. — Его вчера усыновили. Хорошая семья, из купцов. Забрали с вещами и документами. Больше он здесь не числится.

Параша отшатнулась, как от удара.

— Усыновили? — голос служанки сорвался на визгливый шепот. Она шагнула к решетке, вцепилась в холодные прутья. — Но это невозможно! Я его сестра, единственная родня! У меня есть права! Я заберу его, я…

— Твои права, девица, ничто перед ходатайством очень влиятельной персоны, — смотрительница перебила ее с ледяным спокойствием, от которого кровь стыла в жилах. — Документы составлены по всей форме… — женщина махнула рукой. — Ступай. Не вынуждай меня звать сторожей.

Параша отшатнулась, словно от удара в грудь. Права… Закон… Все, на что она тайно надеялась, рассыпалось в прах одним словом — «ходатайство».

— А куда его… увезли? — прошептала Параша, не особо надеясь получить ответ.

Ванечка… он один у нее остался, и она у него…, а теперь… Перед глазами потемнело, и словно сквозь слой толстой ваты служанка услышала голос Евдокии Павловны:

— Запрещено сообщать, да я и не знаю, кто такие. Они приезжали в закрытом экипаже, директор сам выходил встречать.

Параша не помнила, как вышла из приюта, как брела по улицам, не чувствуя под ногами брусчатки. Узелок со сладостями бессильно болтался в ее руке. Начал накрапывать дождик… Было все равно, а потом слова «молочника» всплыли в памяти, и Параша остановилась. «Будешь стараться — брата быстрее увидишь. Иначе можешь о нем забыть. Навсегда», — пронеслось в голове.

«Это они… забрали Ванечку!» Сомнений не было. Теперь угроза обрела новый смысл. Они не просто пугали разлукой — они показали, что могут в любой момент забрать Ваню. А значит, и вернуть… могут. Все зависело теперь только от ее покорности. По щекам служанки покатились слезы, смешиваясь с каплями дождя. Горских не хотелось предавать, но братик… важнее.

Ветер усиливался, дождь становился все яростнее, а Параша стояла посреди улицы, охваченная отчаянием. Мир вокруг казался серым, вся ее надежда только что растворилась в каплях дождя.

* * *

Карета покачивалась на выбоинах, а за окном плыли тоскливые пейзажи: пожухлые поля, похожие на выцветший ковер, рыжие островки бора, избы с тонкими струйками дыма из труб. Погода была отвратительна. Такую сырую осень я не любила. Дождь зарядил с утра, и я боялась, что папа передумает ехать в усадьбу. Но нет:

— Я на неделе отправил сторожу, старику Никифору, письмо с предупреждением о нашем приезде, — отец макнул блин в сметану и отправил его в рот. — Давно надо было мне там появиться, а я все откладывал. Яков ездил по моей просьбе, сказал, что дом восстановлен и там даже жить можно.

— Так ты… отремонтировал разрушенную часть? — я не знала. Хотя неудивительно: усадьба меня никогда не интересовала.

— Через год после… трагических событий, — отец откинулся на спинку стула. — Попросил Якова, чтобы нанял рабочих, потом еще Гриша ездил, а я вот отправляюсь с тобой впервые после… всего.

Когда мы вышли на улицу, и я быстро юркнула в карету, прячась от нарастающего дождя, Юрка отдал папе письмо, сказал, что принес мальчишка. Отец разорвал конверт, а после прочтения смял бумагу и забрался в карету.

— Краснов отказался, — мрачно проговорил папа. — Тянул три дня с ответом. А сегодня — записка. Вежливо ссылается на договоренности с другими. Поэтому, якобы, не может.

«Сердце Феникса» отозвалось — не успокаивающим теплом, а тревожным, колючим жаром, будто кулон предупреждал об опасности.

— И что теперь делать? — тихо спросила я, понимая, что Орден постарался. Либо запугал Краснова, либо хорошо заплатил.

В глазах отца бушевала беспомощная ярость.

— Остается один Фролов, — произнес папа, снимая цилиндр. — Только он и Краснов продают такие детали. У остальных купцов — другой товар.

Отец ударил кулаком в ладонь — резко, бессильно.

— И этот негодяй все знает! Чувствует, что мы у него на крючке. Теперь цены и сроки будет диктовать он. Я уверен. Будет еще хуже. Фролов и так себя ведет как довольный петух: распустил хвост и гордо выпятил грудь.

Не могло ли это быть последствием моего вмешательства? Крошечное изменение — попытка уйти к Краснову — и будущее на глазах становилось иным, зыбким, как трясина. Фролов превращался в единственную нить, за которую мы могли ухватиться. И я знала, кто держит другой конец этой нити. Орден Черного Феникса.

«Думай, Алиса! Вспоминай! Не может быть, чтобы только Фролов торговал нужными нам деталями».

—Поеду завтра в столицу, — хмуро произнес отец. —Искать другого поставщика. Только это снова потеря времени. У Константина Борисовича я теперь принципиально ничего брать не буду. Завтра отправлю к нему Гришу с отказом.

Карета свернула с большой дороги. Колеса глуше зашуршали по заросшей колее, задевая жухлые стебли травы. Дождь все так же размеренно барабанил по крыше, а мы тем временем оказались в сосновом бору. Воздух сразу переменился — пахло смолой, влажным мхом, преющей листвой. Вид знакомых, но полузабытых мест, казалось, снял с души отца очередной слой защиты, обнажив старую, неутолимую боль. Он повернулся ко мне, и в его глазах стояла та самая тоска, что жила в нем все эти годы.

— Мой отец, — начал папа тихо, — сказал мне: «Выберешь Елену — вычеркну из завещания». А я посмотрел на этих купеческих дочек, которые только о бриллиантах да балах думают, и понял — нет. Твоя мама… в ней был огонь. Настоящий. А на брюзжание купцов мне было наплевать.

— Но почему дед был против? — не удержалась я.

Папа усмехнулся, но в глазах не было веселья:

— Считал, что я принижаю род. Горские десятилетиями держали монополию на уральские минералы, а я связался с мещанкой-ювелиршей. Не пара. Правда, потом мои связи с Горным департаментом понадобились, так что семья проглотила.

Наступила тягостная пауза. Собравшись с духом, я задала вопрос, который жег мне душу:

— Папа, а