Нулевой архетип - Ольга Куран

Плакала ли ее дочь, когда на гроб упали первые комья земли?

– Я все-таки сожалею, – призналась Кейн. – Сожалею, что не могу рассказать ей о том, что со мной случилось. Что мы не виделись пять лет. Что столько всего никогда не сбудется.

Горло перехватывало, и буквы расплывались перед глазами. Хотелось плакать, но почему-то никак не получалось.

«Что ты будешь делать, если все окажется напрасным?» – Джек спрашивал ее об этом, и она сказала тогда: «Горевать».

Точка смещения легла в ладонь знакомой округлой тяжестью, и Мираж проступил сквозь поверхность предметов. Кейн зачерпнула его потоком, исполинской волной – погребальной песней, последним подарком, – и он хлынул на надгробие, на сад, на платформу вокруг. Расцветали на темных влажных ветках упрямые северные цветы, которые так любила Линнел когда-то, и их лепестки летели вверх, в небо. Они выступали из тумана, оживали последним воспоминанием, последней данью.

Оказывается, это было возможно – плакать спиритом и Миражом, ронять образы как слезы.

Смотри, Линнел. Смотри, ты же так любила эти цветы. Наши цветы. Маленькие, упрямые, отчаянно живые.

Атрес притянул Кейн к себе, набросил китель ей на плечи и сказал:

– Плачьте. Плачьте, вам станет легче.

Кейн вцепилась в его рубашку на груди, уткнулась лицом и разрыдалась.

* * *

Через три дня после того, как Кейн очнулась, Атрес улетел в Цитадель – необходимо было отвести «Сильверну» на ремонтную верфь, – и не было смысла оставаться на «Трели» дальше. Восстановление платформы шло своим чередом, медленно и постепенно она оживала.

Красные ленты на окнах в знак траура да обилие людей в черной одежде – больше ничто не напоминало о смерти Линнел.

Кейн чувствовала себя лишней, посторонней. Жизнь окружающих шла вперед, но ее – после безумных дней под Грандвейв – взяла передышку.

Иногда ей снился первоначальный архетип, она тянула к нему руки, но он утекал сквозь пальцы. После этих снов она просыпалась в слезах, зажав точку смещения в ладони. Звук Миража накатывал волной, и Кейн заставляла себя убрать спирит.

Она не жалела – ни о том, что отправилась под Грандвейв, ни о том, что вернулась, ни даже о том, что больше не чувствовала себя прежней. Не жалела, но все равно вспоминала: чаще всего именно звук, песнь Земли и голос истинного архетипа.

Эрику. Джека.

Перед тем как Атрес улетел, Кейн спросила у него:

– Как думаете, она счастлива? Там, в схеме Земли.

Алан ответил сразу, спокойно и взвешенно, будто давно знал ответ, свыкся с ним и считал очевидным:

– Она на своем месте. Думаю, это намного важнее.

– А вы? – Почему-то ей было важно услышать это.

– А я на своем.

Он нравился ей: нравились его сдержанность, спокойствие и уверенность. Нравилось, что с ним было легко. Они знали друг друга недолго, и все же Атрес не был Кейн чужим.

– Что вы будете делать дальше, Алан?

Он равнодушно пожал плечами.

– Починю «Сильверну», продолжу летать. Может, женюсь. – Он неожиданно замолчал и добавил: – Если у меня будет дочь, назову ее Эрикой.

В тот момент Кейн почувствовала, что Атрес тоже оставил что-то у узла Земли. И вернулся другим.

– Вы сделаете какую-то женщину очень счастливой, – сказала она.

– Едва ли. Но я сделаю ее богатой.

Кейн не удержалась и рассмеялась, Атрес улыбнулся – едва заметно, одними уголками губ.

Она проводила его до трапа «Сильверны» – корабль отчаливал утром. Было ясное небо, и вопреки всему пахло весной.

– Вы вернетесь в университет? – спросил Атрес, застыв на краю причала.

– Не знаю, наверное. – Настал черед Кейн пожимать плечами. – Скорее всего. Может, займусь независимыми исследованиями или производством простейших медиаторов. Я же мастресса, мне не так сложно найти работу.

– Найдите Реннара. Возможно, ему есть что вам предложить.

Атрес улетел, а Кейн еще долго стояла на причале, глядя «Сильверне» вслед. Серебристый силуэт небесного корабля таял вдали, медленно вращались винты, и где-то внизу под «Трелью» плыли облака Грандвейв.

Кейн дышала ветром, смотрела вдаль и думала, что, возможно, Атрес прав.

Ей хотелось поговорить с Реннаром, получить ответы на вопросы – теперь, когда она не видела в нем угрозы. И какая-то ее часть надеялась еще раз встретиться с Джеком, рискнуть заговорить с ним. Просто так, ни о чем. Снова не понять какую-нибудь глупую пошлую шутку.

Кейн хотела улететь в Цитадель сразу, но ей пришлось задержаться на «Трели» еще на неделю: сначала доктор Лейбер настоял на медицинском обследовании, потом на платформу прилетел инспектор Тольди. Он спрашивал Кейн о Стерлинге, о схеме Земли и о том, что произошло под Грандвейв.

Кейн отвечала. Разумеется, лгала, но у Тольди все равно не было способа проверить ее слова, и она знала, что при необходимости Атрес подтвердил бы ее версию.

О том, что на самом деле случилось со Стерлингом, знали только Кейн и, возможно, Джек. У Стерлинга остались родственники в Цитадели, которые вопреки всему ждали его возвращения. Кейн хотела написать им, хотя бы анонимно рассказать правду, но сделать это с «Трели» было невозможно.

Вынужденное ожидание и невозможность улететь изматывали. Кейн старалась больше гулять, поднималась на верхние ярусы, где располагались сады, подолгу стояла у ограждения, глядя на силуэты опорных дирижаблей внизу, и вспоминала детство.

Иногда плакала, иногда улыбалась и, несмотря ни на что, чувствовала, что теперь все будет хорошо.

* * *

С Мери она столкнулась накануне отлета на одной из боковых тропинок в розовом саду. Дочь Линнел казалась усталой, неестественно бледной, и Кейн было стыдно перед ней – отчаянно, болезненно стыдно за свои слова перед отбытием: «Скажи маме, когда она очнется…»

Стыдно за свое «когда» вместо «если», как будто она дала Мери обещание. Солгала.

Кейн хотелось спросить: «Как ты?» Но это было глупо и бессмысленно.

Они были чужими друг другу. Соболезнования Кейн были для Мери пустым звуком. И сколько бы Кейн ни вглядывалась, она не видела в ней ничего от Линнел. Ни единой общей черты.

Молчание, повисшее в стылом осеннем воздухе, было неловким, тяжелым. Кейн подбирала слова и все равно в результате не придумала ничего лучше, чем просто сказать:

– Здравствуй.

– Здравствуйте, госпожа Анна.

Кейн одернула манжету, чтобы чем-то занять руки.

– Мне очень жаль, что так получилось. – Слова вышли скомканными, и от них фантомно заныло в груди.

– Мне жаль, что вы так и