Фантастика 2026-158 - Максим Арх

перекатывающийся по снегу шар синих молний, оглушительно рвануло воздух. Несколько менквов мгновенно рассыпались в прах, так что туча пыли осела на снег. Но их было слишком много.

Нефедов плел привычную сетку движений – уворачиваясь, нападая, стреляя. Выпустив все пули из карабина, он выхватил дедовский кинжал, и теперь дрался как на тренировке, втыкая длинное лезвие в черепа, разрубая суставы. Сзади кто-то закричал, но старшина не обернулся.

– Степан! Лови!

Отбросив изломанный ударом труп, Нефедов метнулся на голос. Никифоров, белый от напряжения, с подбородком, перемазанным в крови из закушенной губы, кинул ему небольшой мешок. В шаге от старшины мешок ударился об снег, из него веером высыпались обереги. Всадив кинжал в горло менкву и чувствуя, как кулак обволакивает едкая ледяная слизь, Нефедов выдернул клинок, сшиб мертвеца с ног и сгреб разноцветные пластинки в горсть.

Он ломал их сразу все, без разбора, рыча по-звериному и чувствуя, как голову изнутри разрывает бешеный поток, от которого меркнет сознание.

Редкие снежинки, падавшие с неба, остановились и застыли, не долетая до земли.

Он побежал вперед, на сопку. Никифоров, смахнувший со лба кровь, увидел, как размывается и блекнет в движении силуэт старшины. Больше он не успел ничего заметить – удар когтей швырнул его навзничь, и в последнее мгновение маг прошептал то, что ему оставалось. Слово Резерва смело бросившихся к нему мертвецов, выжгло в снегу и обнажившейся земле исковерканный цветок розы, построило до неба стеклянную стену между людьми и ожившими трупами.

Степану казалось, что он бежит страшно медленно, движется, словно попав в густой кисель. Сердце не билось – стрекотало в груди с пулеметной скоростью, рот был полон вязкой крови. На вершине сопки кто-то стоял, и Нефедов знал, что должен добраться до этого кого-то, должен, должен… а ноги никак не хотели двигаться вперед, и он завыл от бешенства так, что кровь изо рта выплеснулась в воздух и застыла стеклянными шариками. Потом прямо перед глазами он увидел черное лицо шамана.

Табкоче Ямал глядел на него неживыми глазами, растянув в хищной ухмылке губы и оскалив длинные острые зубы, натыканные во рту сплошным частоколом. Степан ткнул в это лицо кинжалом, но клинок обломился как глиняный и зашипел на снегу, а шаман только чуть пошатнулся, схватив Нефедова за руку холодными пальцами. Старшине показалось, что в левую часть груди ударили молотом, что-то захрустело и, опустив глаза, он увидел острые концы костей, прорвавших кожу чуть пониже локтя. Боли не было, но предавшая хозяина рука разжалась, выпустив бесполезную рукоятку с острым обломком лезвия. Табкоче швырнул Степана в снег, рухнул рядом, впился зубами в плечо.

– Мое! – нечеловечески-звонким голосом крикнул он.

Время начало убыстряться, и с ним тотчас же пришла боль. Нефедов заорал во весь голос, выкатился из-под врага, не замечая, как сломанные кости скребут по насту. Пальцы другой руки нащупали грубо оплетенную рукоятку.

– Твое? Н-на, сука! Н-на, тварь! – он вскинул черный нож и с размаху всадил лезвие между зубов шамана.

Вой накрыл сопку. Менквы тупо брели, взбираясь на ее вершину – срывались, падали, катились к неподвижному телу Никифорова, оставались лежать, дергаясь в корчах, как марионетки. А наверху старшина Нефедов все глубже и глубже втискивал дымящийся клинок между скрежетавшими по нему челюстями, вязнущими в черном камне. Сквозь мельтешившую в глазах радугу он видел, как Табкоче Ямал, выпучив мертвые глаза, рвет себе горло когтистыми пальцами, не в силах выдернуть зубы из ножа, и как чернота растекается по этим зубам.

– Что? Не по себе… кусок… откусил, паскуда? – выдохнул Степан и повалился лицом в снег, успев почувствовать, как тело, приходя в себя после оберегов, ответило немыслимой болью.

– Товарищ старшина? Живой? Старшина! – кто-то бил его по лицу, тер отмороженные щеки. Степан застонал, выматерился в душу мать. Открыл глаза. Над ним кто-то склонился – огромное, в пол-неба лицо, хлопавшее глазами. Прищурившись, он наконец-то узнал Никифорова.

– Живой, хохол? – прохрипел старшина и попытался приподняться на локте, забыв о сломанной руке. – А-ах, в гробовину душу мать!

Вдоволь поматерившись и кое-как поднявшись, Степан осторожно потрогал руку.

– Ты, что ли, бинт наложить успел? – хмуро спросил он Никифорова.

Маг усмехнулся.

– Не я. Я только поднять тебя сумел. Вот он перевязывал, – подбородком указал на сидящего рядом, у разбитых саней, Матвеева. Руки у мага были перебинтованы – казалось, что он в белых перчатках.

– Все, товарищ старшина! – радостно крикнул появившийся из-за сопки Богораз. – Ни одного дохлого чучела не осталось! Мы их всех в кучу стащили и костер запалили!

Из-за сопки вверх тянулся столб черного дыма.

– Демаскировочка… Ну, значит, все, – сказал Никифоров.

– Все, да не все, – неохотно, сплюнув в снег густо-красным, отозвался Степан Нефедов. Обвел взглядом замерших солдат и пояснил: – Другана нашего, Табкоче, с почетом утопить придется. Знаю я одно место на той стороне пролива, глубокое озеро. Ненцы его «Бездонным» называют. Мне про него Хороля Вануйто рассказал. Там и утопим гада. Оттуда не выберется, да еще с этим в зубах…

Все дружно оглянулись на труп шамана, который валялся у подножия сопки. Мертвый Табкоче Ямал, скрючив пальцы в бессильной злобе, пучил глаза в темное небо. Черный нож прочно сидел у него между почерневшими зубами, и снег набивался в окровавленный рот.

– Так что, сейчас грузим его на собак, и вперед, – Степан похлопал себя по карманам в поисках папирос. Ничего не нашел и огорченно махнул рукой, – а по пути невредно нам будет мимо пары стойбищ проехать, чтоб тундра знала – нет больше шамана Ямала.

– А что с базой?

– Ну уж не-ет… – выдохнул старшина, неуклюже прилаживая на место кобуру. – Базу, я думаю, мы открыли на всеобщее обозрение, так что теперь в нее только слепой не попадет. Ты уж напрягись, браток. Пошли им сообщение – и пусть хоть все самолеты со всеми бомбами сюда шлют. А наше дело закончено.

Он посмотрел на часы, пальцем протер заляпанное кровью стекло. Долго вглядывался в циферблат.

– Ну, дела… – наконец, сказал Степан Нефедов и засмеялся. – С Новым годом!

Россия. Новосибирск. Наши дни

– Это что, настоящий? – Дарья осторожно, пальцем потрогала Георгиевский крест. Потускневшее серебро, всадник на коне, копьем пронзающий змея…

– Конечно, – Саша Рассказов аккуратно положил награду в бумажный пакетик. – Это прадеда моего. Мама попросила почистить, хочет дома на стену под стекло повесить в рамке, у себя над столом. Прадед героическим мужиком был, как говорят. Даже в воспоминаниях о Первой мировой несколько раз его фамилия попадается – Старовойтов.

– Слушайте, кстати о наградах! –