"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

День первый: открытый мир и открытый рот

Гром ступал мерно по проселочной дороге, унося меня все дальше от Парижа. Первые часы я ехал в напряжении, оглядываясь, ожидая погони или хотя бы крика отца, велящего вернуться. Но позади была лишь пустая дорога, окаймленная бескрайними полями, уже тронутыми золотом ранней осени. Воздух был чистым, пьянящим, пахнул скошенной травой, дымком дальних хуторов и свободой.

И мир… он оказался таким живым! Я, привыкший к парковым аллеям и бальным залам, смотрел на все широко раскрытыми глазами, как ребенок на ярмарочном представлении. Вот стадо овец, перегоняемое смуглым пастушонком в грубой рубахе; мальчишка ловко щелкнул кнутом и крикнул мне что-то неразборчивое, но веселое. Я помахал ему в ответ, чувствуя глупую улыбку на своем лице. Вот мельница, ее крылья лениво вращал ветер, а у запруды сидел старик с удочкой – картина такой мирной идиллии, что сердце защемило.

А бабочки! Огромная, ярко-оранжевая с черными прожилками бабочка порхала прямо перед мордой Грома. Я замер, завороженный ее легкостью, ее танцем в солнечных лучах. «Смотри, Гром, красавица!» – прошептал я коню, забыв на мгновение о клятвах, службе и Елене. Просто чистая, детская радость от прекрасного. «Вот он, мир, Шарль! Настоящий!» – ликовало что-то внутри.

Дорога петляла мимо деревень. У колодцев собирались женщины с кувшинами, девушки в ярких, хоть и простых, юбках несли охапки сена или вязанки хвороста. Увидев всадника (пусть и на простой лошади, но в добротной, хоть и неброской одежде), многие останавливались, с любопытством разглядывая. Молодые девицы краснели, прятали улыбки за рукавами, но глаза их смелели, и они смело махали мне. Я смущенно кивал в ответ, чувствуя, как жар разливается по шее. «Не смотри, Шарль, езжай. Ты не для них. Ты для Елены...» – сурово напоминал я себе, но сердце глупо колотилось.

А потом были те... другие. У постоялого двора на окраине большого села, где я решил сменить лошадь (Грому нужен был отдых), на крыльце сидели две женщины. Платья яркие, слишком яркие, декольте глубокие, губы накрашены. Их взгляды, томные и оценивающие, скользнули по мне, как теплые руки.

«Эй, красавчик!» – крикнула одна, томно потягиваясь. «Заезжай, согреешься... и не только!» – добавила другая, заливисто засмеявшись.

Меня бросило в жар, потом в холод. Я потупил взгляд, торопливо передавая поводья конюху, и пробормотал что-то невнятное про смену лошади и скорый отъезд. Их смех преследовал меня, пока я не скрылся в конюшне. «Ремесло любви... Вот она, реальность, Шарль. Неприкрытая. Грубая. Стыдиться? Или... понимать?» – вихрем крутилось в голове. Я выбрал первое, сгорая от стыда и непонятного волнения.

На ночлег я остановился в большой, шумной таверне у перекрестка. Запах жареного мяса, лука, дешевого вина и пота ударил в нос. Гул голосов, смех, крики – все это было оглушительно после тишины дороги. Я забился в угол за маленьким столиком, заказал похлебку и хлеб, стараясь быть незаметным.

Официанткой была девушка лет семнадцати – Луиза, как окликнул ее хозяин. Худая, с большими испуганными глазами, похожими на глаза Клеманс, но без ее аристократической бледности. Она ловко лавировала между столами, уворачиваясь от похлопываний и щипков пьяных посетителей. Я видел, как она напрягается, как ее губы подрагивают от унижения.

И тут случилось. Грузный мужик в засаленном камзоле, явно перебравший, схватил ее за руку, когда она ставила ему кружку пива. «Ну-ка, красотка, присядь ко мне на коленки! Погреемся!» – зарычал он, потянув к себе. Луиза вскрикнула, пытаясь вырваться, кружка упала, пиво забурлило по скамье.

Что-то внутри меня сжалось в тугой комок. Та же ярость, что и в галерее, но теперь – без Елены, без благородной цели, просто против подлости. Я вскочил, даже не думая.

«Оставьте ее!» – мой голос, дрожащий от гнева, прозвучал слишком юношески в этом шуме. Все вокруг на мгновение затихли, повернув головы.

Мужик ошалело уставился на меня. «А тебе-то что, цыпленок? Твоя?» – он фыркнул, отпустил Луизу, которая тут же шмыгнула за стойку, и поднялся. Он был на голову выше и вдвое шире.

«Просто... оставьте ее в покое,» – повторил я, чувствуя, как колени подкашиваются. Я никогда не дрался. Никогда.

«Ах ты, мамина радость!» – он плюнул и двинулся ко мне. Его кулак, огромный, как окорок, мелькнул в воздухе. Я инстинктивно пригнулся, но слишком поздно. Удар пришелся не в челюсть, а в переносицу. Звезды! Искры! Острая, оглушающая боль, и теплая струйка крови, залившая верхнюю губу. Я отлетел к стене, с трудом удержавшись на ногах. Слезы выступили на глазах непроизвольно – от боли и жгучего унижения.

Мужик захохотал, довольный собой. «Вот тебе наука, щенок! Не лезь не в свое дело!» Его друзья подхватили хохот. Хозяин таверны поспешил утихомирить скандал, сунув мужику еще кружку.

Я стоял, прижимая платок к носу, чувствуя, как кровь пропитывает ткань. Боль была острой, но уже притуплялась. Гораздо сильнее горел стыд. Стыд за свою слабость, за неуклюжесть, за то, что не смог защитить даже официантку. «Вот тебе и рыцарь, Шарль. Первый боевой почин – кулаком в нос. Оптимистично...» – мысль была горькой, но какой-то странно отрезвляющей. Мир не салон. Здесь правила другие. Жестче. «Но я научусь. Обязательно научусь.»

Нос распух и болел, под глазами залегли синяки. Я спускался по лестнице таверны, стараясь не смотреть по сторонам, чувствуя на себе любопытные и насмешливые взгляды. У выхода меня ждала Луиза. Она выглядела бледной, но решительной.

«Месье...» – она протянула мне небольшую плетеную корзинку, прикрытую чистой тряпицей. «Вам... на дорогу. Хлеб, сыр, яблоки. Спасибо. За... за вчера.» Ее голос дрожал, но в глазах была искренняя благодарность.

Я растерялся. «Я... я же ничего не сделал. Меня...»

«Вы заступились,» – перебила она тихо. «Никто больше не заступился. Спасибо.»

Я взял корзинку. Она была теплой. «Спасибо вам, Луиза. Будьте осторожны.»

Ее маленький подарок, этот жест доброты посреди грубости, согрел душу сильнее утреннего солнца. «Не все здесь плохо, Шарль. Не все.»

День второй: серое небо и стальная воля

Второй день пути выдался хмурым. Небо затянуло свинцовыми тучами, и вскоре заморосил холодный, назойливый дождь. Плащ промок, сапоги отяжелели от грязи, Гром шел неохотно, фыркая. Пейзажи потеряли свою яркость, превратившись в размытые серо-зеленые пятна. Бабочки попрятались, девицы не махали с порогов, даже «те» женщины не показывались. Мир стал мокрым, неуютным и бесконечно длинным.

Мысли лезли в голову, как мокрые листья под ноги. Боль в носу напоминала о