Фантастика 2026-152 - Николай Дмитриевич Соболев

— Хорошо устроились.

— Ну, так вышло.

— А немцев что, отпустили?

— Ну да.

— А почему не расстреляли? Это же враги!

— Уговор такой был. А наше революционное слово еще верней, чем у всякой буржуазной сволочи.

Вертельник и Лютый согласно кивнули.

— Неправ ты, Нестор. Довезли они вас и гуд бай, в расход, — рубанул ладонью Артем.

— Ну да. А в следующий раз, когда припрет, никто с нами договариваться не захочет.

Он посопел, но вместо продолжения спора пересел на гостиничный диванчик и расстегнул френч:

— Как вы с этим арестом, на чека не в обиде?

Гашек состроил максимально простодушную и наивную физиономию:

— Ныне сидеть в тюрьме цела радост! Жадне… нет, как это… а! Нет четвертоване, нет колодок. Есть постел, стол, лавице, много места, паек. Прогресс виден ве всем.

Артем, непривычный к выходкам Ярика, вытаращился на него и замер, да так, что только прыснувшие Сидор с Борисом вывели из ступора.

— Шутник…

Гашек ответил члену ЦК теплым, приветливым и спокойным взглядом.

— Ладно, проехали. Что дальше делать думаешь, Нестор?

— Мы в Таганроге постановили на Украину возвращаться, партизанские отряды поднимать.

— Не хочешь здесь, в Царицыне остаться? Будешь полком командовать…

— Не, тут меня расстреляют при первом удобном случае.

— Так тебя не за что! — попытался перевести в шутку Артем.

— Ну да, было бы за что, грохнули бы на месте. Да только вот беда, вы анархистов всех разогнали, так и до нас — я обвел ребят объединяющим жестом, — доберетесь. Вон, уже успели арестовать вообще ни за что. Нетрудно догадаться, что дальше будет.

— Ты это брось! Тут на заводах рабочие кто за большевиков, кто за эсеров, кто за анархистов. Спорят, даже дерутся, не без этого, но когда дело касается защиты революции…

— Насчет рабочих верю. А что насчет вашего табуна начальников? Повылезали незнамо откуда, каждый мнит себя пупом земли, чуть что поперек скажешь — тут же в контру зачисляют.

Так вот и протрепались мы часа два, за которые успели выдуть весь самовар до донышка, хоть заварка и так себе, наполовину морковная. Под конец, уже собравшись уходить, Артем повернулся ко мне, взял за локоть и предложил:

— Знаешь, что… Давай я вам литер выправлю до Москвы…

— Зачем?

— Нашим товарищам из ЦК полезно будет тебя послушать.

Я фыркнул:

— Что, больше ораторов на всю Россию не сыскать?

— А еще, — прищурил левый глаз Сергеев, — там Кропоткин, неужто тебе неинтересно с ним повидаться?

Вот тут крыть нечем — какой анархист от такого предложения откажется? Конечно, я-то не совсем анархист, но окружающие этого не знают и на такой заход предполагают единственную реакцию.

— Интересно. Черт с тобой, давай твой литер!

— Я на Украину, — отказался Вертельник. — Семья.

— Зайди утром к Кобе, то есть к товарищу Сталину, я там буду в восемь, все сделаем, — Артем пожал нам руки и ушел.

Утром нам выписали роскошные сопроводиловки: от месткома, от парткома и от себя лично, в смысле, от уполномоченного ВЦИК, Царицынского совета, командарма-5 и от члена ЦК и главы Народного секретариата Приазовской республики Сергеева. К ним аттестаты в органы Наркомпрода, чтоб мы в пути с голоду не сдохли, и литеры на проезд.

Поскольку все три железнодорожные ветки в город перерезали казаки, то путь нам лежал один — вверх по матушке по Волге. С минимальным багажом мы поднялись на борт буксирного парохода «Мезень» и пошли на Саратов.

Широченная, спокойная и пустынная река рассекала степную плоскость надвое. Зеркалом играла вода, над гладью левого и песчаными обрывами правого берега, над тальниками и заливными лугами струилось и дрожало знойное марево. В небе плыли редкие облачка, мерно шлепали лопасти гребного колеса, редко-редко пролетала встревоженная птица.

Как тогда, на переходе в Таганрог, мы постарались отдохнуть впрок — Лютый разделся до пояса, скинул сапоги и разлегся на досках палубы. Гашек посомневался, но потом тоже устроился загорать. Я же перелопачивал всю прессу, которую мы успели ухватить в Царицыне и найденную на пароходе — против течения пароход шел не быстро, а чтобы валяться весь день на солнышке, надо быть котом.

Я шуршал газетой, втягивая носом ветерок с берега — то сухой ковыльный, то влажный болотный — и читал.

— А що взагали у свити робыться? — перевернулся на пузо Лютый.

— Стабильности нет. В Европе большая эпидемия.

— А что та война? — последовал его примеру Ярик.

— Во Франции продолжается весеннее наступление союзников, — процитировал я заметку.

А еще чехословаки взяли Самару, в Новороссийске затопили корабли, и ВЦИК утвердил декрет о комбедах. Все-таки никак большевики с Советами работать не желают, все ревкомы выдумывают, комбеды или просто разгоняют выборные органы. Еще бы, при таких подходах к людям их каждый раз прокатывать будут, если силой не зажимать.

Самые тревожные новости шли с Кубани — там распухала от добровольцев одноименная армия, а Корнилов выжимал последние красные части на север и восток.

В Саратове мы застали пейзаж после битвы.

Несколько недель назад в город отступили матросские отряды с Балтики и Черного, а также анархистский отряд из Одессы, числом в двести пятьдесят человек. От них, прямо как от Петренко, потребовали разоружения, а поскольку в городе не нашлось людей, способных разрулить конфликт, начались уличные бои. Одесситов разоружили и рассадили по тюрьмам, матросскую организацию разогнали. Власти это обошлось в разрушение здания губернской управы и пожары еще в нескольких присутствиях, но ее пыла это только подогрело. ЧеКа, помня о майском мятеже гарнизона, рыла землю на три метра вглубь.

Так что мы поспешили на вокзал, благо поезда на Москву еще ходили. Но как! Состав тыркался между станциями и полустанками, задерживаясь буквально на каждом. Кондуктора сбивались с ног, успокаивая пассажиров и объясняя причины такого движения. Валили на чехословаков — но Пензу они оставили чуть ли не месяц назад, к тому же, город лежал в стороне от нашего маршрута. Поминали Дутова — но он действовал под Оренбургом, в нескольких сотнях километров и, главное, в совсем другой стороне! Скорее всего, на движении начала сказываться разруха: изношенные пути и составы, нехватка угля и так далее.

Июль 1918, Москва

Долго ли, коротко, на рассвете