Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Анисим, ты зачем встал⁈ — воскликнул Иван Васильевич.

Он вскочил и подбежал к приказчику.

— Так стыдно валяться без дела, — прохрипел Анисим так слабо, что Рукавишников только головой покачал.

— Давай-ка, друг, в кровать, — распорядился он и крикнул басом:

— Глафира Сергеевна!

Тут же в дверях появилась экономка.

— А я предупреждала его, — сообщила она. — Говорила, что вы ругаться будете, Иван Васильевич.

— И до двери, поди, под ручки вели? — дед проводил Анисима до дверей, сдал с рук на руки экономке и распорядился:

— Неделю лежать будешь, я сам тебя проведаю приду. А вы, Глафира Сергеевна, проследите, чтобы режим соблюдал.

Рукавишников подождал, пока выведут едва очухавшегося после отравления Анисима и строго взглянул на меня.

— А ты к масонам еще собрался, — и сердито нахмурился.

Дед мрачно замолчал. Я тоже молчал, ожидая продолжения. Обычно Иван Васильевич не ограничивает себя в нравоучениях.

Вошел слуга, принес минеральную воду в графине.

— Сам наливал? — строго спросил дед.

— Так точно, Иван Васильевич, — почти по военному ответил лакей. — И сам сразу на стол подал.

— Что ж, значит и попробуешь сам, — и Рукавишников строго посмотрел на него.

Лакей выполнил требование тут же, легко, с улыбкой.

— Что ж, я сам себе враг, что ли? Я ж вас знаю, столько лет служу вам, без единого замечания, без единого нарекания, — немного обиженно произнес лакей.

Деда, кстати, слуги любили, он не опускался до панибратства, но был вполне демократичен. Когда в настроении. Однако его трость могла пройтись по спине нерадивого слуги — с последующим отказом от места.

Его не боялись — уважали. Он был строг, но справедлив, хотя иногда его, как вот сейчас, накрывала паранойя.

Рукавишников подождал, пока слуга выйдет, и тихо, даже слегка склонившись ко мне, поделился:

— Боюсь я, Федя, столько еще дел не доделано, столько планов. Умирать мне не страшно, страшно не сделать все, чего хочется… Никогда даже себе самому не признавался в этом, а теперь вдруг…

— Дед, да ты меня еще переживешь, — я хотел его успокоить, но Рукавишников возмутился:

— Да типун тебе на язык! — сплюнул и постучал по столу. — А у меня кто останется? Кто дело мое продолжит? С Васьки толку нет, ему бы только деньги тратить. Растранжирит все. Елена — женщина, будь она как госпожа Мельникова, так и беды бы не было, но она вся в музыке, в благотворительности, в попечительстве. Кстати, как там твоя гостья у нее, обживается?

— Да я не стал при Василии сильно интересоваться.

— Хорошая девушка, ты уж на меня не оглядывайся, если к душе — женись, не тяни. Я может за твоих родителей грех отмолил, так еще и правнука подержу на руках.

Я неопределенно пожал плечами:

— Для женитьбы взаимность требуется.

— Ладно, видел я, как она на тебя смотрит, когда ты не видишь, — и дед хитро усмехнулся. — У тебя на сегодня какие планы?

— К Бадмаеву поеду. Мало ли, приедет он на собрание или нет, не хочу откладывать визит.

— И правильно, надо как-то эту заразу убирать с твоей руки. И перчатки надень, вдруг как-то еще передается, бинта мало для защиты.

Я кивнул. Дед продолжал говорить, не давая мне вставить слова:

— К масонам этим вечером поедешь? Смотри там. Окрутят в один момент. Подсунут масонку какую. Нигилистку стриженую. И не пей у них там ничего. Да ты для Васьки — а он там точно будет — даже не раздражение, а искушение. Подсыпет что-нибудь в питье или еду — и не заметишь.

Я покивал головой и, закончив завтрак, поспешил покинуть Рождествено.

Бадмаев принял меня на Поклонной горе, в своем оригинальном доме. Он идеально вписывался в пейзаж и напоминал буддистскую ступу. Когда я представился, слуга, тоже бурят, скорее всего один из многочисленных родственников Бадмаева, сразу провел меня к Петру Александровичу.

Ему на момент нашей встречи исполнилось пятьдесят пять лет. И внешность у Петра Александровича была колоритная: седая, аккуратно подстриженная борода; узкие, раскосые глаза; спокойный взгляд умного и уверенного в себе человека.

— А я вас ждал, Федор Владимирович, — поприветствовал он меня легким кивком. — Вчера ознакомился с результатами анализов той пыли, которую вы привезли. Мне передал ее Дмитрий Иванович.

— Может быть, господин Менделеев поделился и своими выводами? — осторожно спросил я.

— Он озадачен. По его мнению это биоорганическое соединение, своего рода коллоид, но вы пришли в правильное место, — и бурят посмотрел на меня долгим взглядом.

— А по вашему мнению, что это такое?

Но он ушел от ответа:

— На Алтае нельзя шутить с духами. Это центр силы, и тот, кто соберет все восемь углов Алтая под одной крышей, тот будет править миром.

— И что, получилось у кого-нибудь? — поинтересовался я.

Бадмаев — человек, конечно, интересный, образованный, умный, но я был готов к тому, что он будет пудрить мне мозги в стиле Блаватской или других шарлатанов.

Однако Петр Александрович держался с большим достоинством, не заискивал, не пытался сократить дистанцию.

— У Чингисхана не получилось, а вот те, кто собрал все углы Алтая, так там и остались, и сейчас там живут, — ответил он и попросил:

— Достаньте из кармана гханту.

Я не сразу понял, что он просит. Но потом вспомнил, что это слово встречалось в дневнике Ядринцева.

— И снимите повязку и перчатки, — попросил Бадмаев.

Снял перчатки и стянул с ладони бинт. Бурят даже не удивился. Причем он спокойно прикоснулся к золотому пятну на моей руке.

— Вам несказанно повезло, — заметил он. — Вы позволите? — и он протянул руку за колокольчиком.

Я отдал. Петр Александрович начал что-то шептать и колокольчик в его руках запел совсем по-другому, нежели в моих. Сейчас звук, который издавал этот предмет культа, стал… волшебным. Другого слова просто невозможно подобрать. Колокольчик звенел одновременно и громко, и тихо, и нежно, и сурово. Мне хотелось плакать и в то же время смеяться. Ладонь, которую крепко держал Бадмаев, дергалась, ее жгло огнем, потом казалось, что в кожу вонзились игли. Но я этого не чувствовал. Ничего не было, только звук колокольчика и шепот Бадмаева.

— Вот и все, — наконец, сказал он.

Я открыл глаза.

Бадмаев подовинул в чашку Петри, и