Фантастика 2026-172 - Юрий Лермонтович Шиляев

— Так просто? — я, признаться, был удивлен легкостью, с которой Петр Александрович справился с моей проблемой.

— Два часа молился, работа большая, тяжелая, — ответил бурят. — Вы везучий, у вас была гханта. Ядринцев с Тибета привез?

— Да, из его тетради выпал, — я не стал говорить о моем сне, но человек, сидящий напротив, казалось, знает все.

— Ключик, ключик, где замочек, — напел он тихонько. — Берегите гханту, она к вам пришла, она вас и выведет. Но осторожно, когда в сердце злоба, когда чем-то расстроены, когда боль чувствуете — даже не прикасайтесь к нему. И на шее не рекомендую носить. Вы для этого не подготовлены.

— Сколько я должен заплатить? — задал вопрос, посетовав, что не поинтересовался ни вчера у Набокова, ни сегодня утром у деда о том, как правильно себя вести у крестника самого Государя Императора.

— Вы мне уже заплатили, — Бадмаев улыбнулся, и осторожно поднял чашку Петри со стола, посмотрев сквозь нее на свет.

Я только сейчас заметил, что бурят очень устал: под узкими глазами залегли тени, лицо осунулось, губы побледнели, а со лба на брови стекают крупные капли пота.

Вот с этими буддистами всегда так, говорят намеками, ничего толком не объясняют. А ведь он мне много сказал, очень много.

О Беловодье… Но что за замочек, который можно открыть гхантой? Тот самый «храм» на Потеряевском руднике?

— Как собрать эти углы Алтая? — спросил его, чтобы еще немного растянуть свой визит.

Странно, но мне почему-то не хотелось уходить от этого человека. Он внушал такое спокойствие, и я впервые понял, что такое дзен. В глазах его был тот же свет, который я видел у Джа-ламы три года назад — там, на пристани в Барнауле.

— Все суета. И вопрос вы задали суетливо. Неправильный вопрос, — он нахмурился и свет, которым этот человек только что щедро делился со мной, пропал из его глаз.

— Подскажите, прошу совета… — попросил его, но сказать о том, кто я такой на самом деле, не решился.

— Дороги не перепутай, — ответил Бадмаев. — Выбирай правильно, куда пойдешь и с кем.

— А какая дорога правильная? — это я спросил уже когда пришел парень, прислуживающий Петру Александровичу.

Бадмаев кивнул, вопросительно посмотрев на молодого бурята и он ответил мне вместо него:

— Так, которую выбирает твое сердце…

И все.

Чертовы буддисты!

Их никаким крещением не проймешь.

Вернувшись в Рождествено, я с удивлением увидел коляску Набоковых. Сердце сжалось от беспокойства: Настя⁈

Взбежал по ступеням и сразу столкнулся с девушкой.

— Федя! Как хорошо, что я успела! — она кинулась, было, ко мне, но замерла, потупившись. — Я разговор подслушала, знаю, согрешила, но там просто так поучилось. Тебе не надо с ними ехать, прошу, не надо, — и она посмотрела на меня так, что я был готов на все согласиться.

— Почему не надо? Ты если уж подслушала, то поделись со мной, — я усмехнулся. — Расскажи, что мне угрожает рядом с уважаемыми людьми, при свете дня, в доме моих родственников?

— Иван Васильевич сегодня заезжал, справиться, как у меня дела продвигаются с учебой. С внуком поиграл.

— Настенька, выражайся яснее, — я, кажется, начинал понимать, какую игру ведет мой дед.

— Вот я в свою комнату шла, а Иван Васильевич рассказывал Елене Ивановне, что господин Набоков и господин Василий Иванович тебе невесту нашли.

Интересно получается. Выходит, мой дед уже знал об этом, когда разговаривали утром?

Глава 15

На собрание общественности или, по другому «Союз освобождения», ехал вместе с Настей, которая всю дорогу сердито молчала. Не стал ее убеждать, что жениться не собираюсь, особенно, по рекомендации Набокова и Василия.

Коляска остановилась возле дома Елены Ивановны, и Настя сразу убежала в свою комнату, даже не попрощавшись. Кстати, я так и не понял, что я не так сделал? Или что-то не то сказал? С женщинами всегда так, как в поговорке: «Сама придумала, сама обиделась». Обычно я старался не обращать внимания на женские капризы, но вот с Настей почему-то не мог быть отстраненным, и держать дистанцию не всегда получалось.

Меня встретил дворецкий, принял шляпу и трость, которой я обзавелся уже давно, по настоятельной рекомендации моего деда.

— Вас ожидают, господин Рукавишников, хотя начали давно и до сих пор ругаются, — он проводил меня к дверям в зал, и, как я понял, собрался остаться там надолго.

— Вроде бы приличные люди, — проворчал он себе под нос, — но зачем же стулья ломать?..

Я вошел в «комитетскую залу», устроенную Набоковым специально для таких вот собраний. Говорили все и сразу, но фраза одного из участников собрания перекрыла всё:

— А я настаиваю, что нам надо конституциироваться в качестве политической партии!

Я даже знал, кто это сказал: Иван Ильич Петрункевич. Как-то встречался с ним на званом обеде, в земском обществе Санкт-Петербурга, куда был приглашен вместе с дедом.

— Вы не понимаете, Иван Ильич, нам надо привлечь как можно больше молодых, прогрессивных сил, вот таких, как Федор Владимирович Рукавишников, — возразил Петрункевичу человек, чем-то похожий на Антон Павловича Чехова, только без пенсне.

И сделал широкий жест в мою сторону.

Я стоял в дверях, оглядывая присутствующих. Их было человек пятнадцать, может больше. Расположились в креслах, возле стола, на диванах. И от одного к другому то и дело бегал Петрункевич, потрясая в воздухе то бумагами, то кулаками. Он вообще очень экспрессивный человек, или, как говорит о нем мой дед, «нервический».

Внешне тоже был очень колоритен: скуластое, будто вырубленное в куске дерева, лицо, короткий ежик волос соломенного цвета, удивительная мимическая подвижность. Доавьте обильную жестикуляцию, и вы будете точно знать, кто такой Петрункевич.

— А, вот и Федор, — Владимир Дмитриевич Набоков, увидев меня, двинулся навстречу. — Позвольте представить мне-э… — и он замялся, прищелкнув пальцами, — не могу вспомнить, как по-народному называется наша степень родства.

В зале раздался смешок.

— Кузен, уважаемый Владимир Дмитриевич, — помог ему я. — Думаю, это слово будет вам более знакомо. А если по-народному то вы, господин Набоков, мне приходитесь дядей — тёткиным мужем, — продолжил я под общий смех, и слегка склонился в общем поклоне, приветствуя