Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

сражения, как я уже располагался в захваченной османской крепости Темрюк, размышляя над весьма нетривиальным вопросом: как бы ее переименовать? Прежнее, татарско-турецкое название категорически не подходило для нового, грозного русского форпоста. Ну не Темрюк же называть.

Взять эту твердыню, к моему удивлению, не составило почти никакого труда. Секрет оказался прост: османские командиры совершили фатальную глупость. Некому было защищать крепость. Так что когда мы подошли и потребовали сдачи, с тем, что остатки гарнизона отправим в Анапу, турки согласились.

Именно отсюда на помощь восставшим ногайцам ушел сводный отряд, собранный со всех турецких укреплений восточного побережья Азовского моря. Даже из Анапы турки умудрились прислать две сотни аскеров.

Они шли в степь не столько воевать с нами, сколько поддержать ногайцев политически, ну и провернуть выгодный гешефт — обменять у кочевников старое оружие на продовольствие, с которым у турецких гарнизонов наметились серьезные проблемы.

Ибо Черное море отныне было далеко не факт, что турецким. Раньше османский флот считал эти воды своим внутренним озером, свирепствовал здесь безнаказанно, диктовал условия и чуть ли не под корень разрушил морскую торговлю Крыма. Но времена изменились.

Теперь по волнам хищно рыскал наш линейный корабль в сопровождении трех тяжелых фрегатов. Справиться с такой ударной группой мог либо полноценный османский флот, выведенный из Босфора, либо очень сильная, специально собранная эскадра.

Так что расклад сил поменялся зеркально: раньше турки клевали нас, теперь мы рвали на куски их коммуникации. Чтобы просто обеспечить ту же Анапу продовольствием и провести банальную ротацию истощенного гарнизона, османам — а они, по моим агентурным донесениям, так этого и не сделали — пришлось бы снаряжать целую морскую экспедицию под охраной десятка боевых кораблей. Иначе наши фрегаты пустили бы их неповоротливые грузовые барки на дно.

И вот теперь, находясь в сердце Темрюка, в единственном относительно высоком каменном доме, я принимал новую ногайскую элиту.

Я находился в просторной мансарде, чьи узкие окна смотрели прямо на воды Керченского пролива. В комнате стояла звенящая, тяжелая тишина.

Я стоял у окна, заложив руки за спину, слушая, как в помещение, мягко шурша халатами и позвякивая оружием, входят приглашенные мурзы и беи. Я намеренно, более чем сознательно, не оборачивался.

Демонстрировал им свою спину. Это была выверенная толика ледяного неуважения. Я знал их. Не могу сказать про всех, но многие из тех, кто сейчас нервно переминался с ноги на ногу у меня за спиной, были по локоть замараны в том, что я называл бунтом против истинной, природной, данной от Бога власти. И сейчас они ждали моего слова, как удара топора.

Степные владыки сидели за длинным, наскоро сколоченным дубовым столом. Сидели на жестких деревянных лавках, тесно прижавшись друг к другу. Для этих гордых сынов вольного ветра, привыкших возлежать на шелковых коврах и парчовых подушках, подобная рассадка была не просто физически непривычной — это был еще один, тонко просчитанный мной элемент абсолютного унижения.

Они молчали. Девять наместников — именно так, на европейский манер, отныне будет называться утверждаемая мной должность администратора каждой отдельной ногайской орды. Девять пар темных, непроницаемых глаз тяжело прожигали мою спину, пока я продолжал вглядываться в свинцовые волны Керченского пролива, ожидая моего слова, как приговора.

— Все ли сформировали силы правопорядка? — бросил я в окно ровным, лишенным эмоций голосом.

Толмач, стоявший у дверей, тут же торопливо забубнил, переводя мои слова на гортанный ногайский. За спиной послышался приглушенный шелест халатов — степняки быстро, одними взглядами и едва заметными кивками, посовещались между собой.

— Все, отец хана, — с тщательно скрываемой покорностью ответил Азамбек, старший из присутствующих мурз.

— Условия мои вы знаете, — я по-прежнему не оборачивался, голос мой звучал как лязг железа по камню. — Вслед за силами правопорядка я потребую от вас выставить под мои знамена не менее пяти тысяч конных воинов. Исполнить неукоснительно.

Я сделал паузу, позволяя толмачу донести смысл, и нанес последний, самый болезненный удар:

— Но главное не это. Ваши старшие сыновья и ваши дочери немедленно отправятся на долгое обучение в Москву. Жить будут при моем дворе. А когда придет время, они вернутся сюда и станут заменять вас на ваших постах.

За спиной повисла такая тяжелая тишина, что, казалось, ее можно резать саблей. Они всё поняли. «Обучение» было изящным синонимом слова «аманат». Я забирал их детей в почетные заложники. Посмеют бунтовать — лишатся наследников. Но и еще для того, чтобы мы воспитали новую элиту у ногайцев. Эти вернутся в свои стойбища, но будут накачены пропагандой и верой в благостность союза с Россией.

Я так и не повернулся. Я стоял спиной к этим опасным, пропитанным кровью и степным коварством людям.

В принципе, вся эта встреча затевалась исключительно ради одного-единственного психологического эффекта: чтобы они приехали сюда, в захваченный нами практически с ходу турецкий Темрюк, и воочию увидели несокрушимую мощь русской армии.

Увидели ряды закованных в кирасы драгун, жерла пушек, которые нам достались от бывших хозяев, и корабли на рейде. Пять галер и один шлюп призом стали.

Чтобы до них, наконец, дошло: против нас у них нет ни единого шанса. Что турки, которых они веками считали незыблемым оплотом и могучим противовесом любой российской экспансии, с треском провалили свою задачу и теперь терпят на их глазах одно унизительное поражение за другим.

Спустя минуту я, так и не сказав больше ни слова, молча развернулся и вышел из мансарды. Чеканя шаг по скрипучим половицам, я предоставил своим дьякам и толмачам возможность закончить это суровое совещание и зафиксировать на бумаге все условия капитуляции. Это было критически важно: любой политический договор, любой компромисс или угроза в этих краях отныне должны были скрепляться не только кровью, но и чернилами, подписями и сургучными печатями.

Я спускался по крутой каменной лестнице с невыносимо тяжелым сердцем.

Если быть до конца честным с самим собой, я не поворачивался и не смотрел в глаза этим мурзам в том числе и по одной простой, но страшной причине. Меня терзали внутренние демоны. Пожалуй, впервые в этой жизни я осознал, что, возможно, совершил не просто жестокость, а запредельное, библейское преступление.

Семьи всех беев, которые активно поддержали Исмаил-бея в недавнем кровавом бунте против России. Семьи всех воинов, ушедших за своим мятежным предводителем в набег на наши станицы…

Все они были вырезаны под ноль.

Женщины, старики, подростки. Жестоко? Несомненно. Бесчеловечно? Да. Но тогда, в разгар мятежа, когда на кону стояло выживание империи на этих рубежах, я сам отдавал эти страшные приказы драгунам