"Фантастика 2026-133". Компиляция. Книги 1-25 - Хелена Руэлли

пылал островком тепла и света, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на деревья. Мы сидели вокруг, усталые, но довольные дневным переходом и предвкушающие ужин. Сытость, тепло костра, вино – все это создавало ту самую мужскую атмосферу доверительности, когда слова льются легче.

Тибаль, отрезав себе кусок дымящегося кролика, обвел взглядом наш круг. Его глаза остановились на мне, сидевшем чуть в стороне, молча ковырявшем палкой угли. Не прямо, а как бы мимоходом, он начал:

«Знаете, орлы, глядя на этот огонь, вспомнил я… свою первую. Не барышню из борделя, нет. А ту, самую-самую первую. Как сердце колотилось, как дурак.»

Пьер фыркнул, но тут же затих, заинтересованный. Люк перестал жевать. Жан поднял голову. Я невольно прислушался.

«Жила в нашем селе. Дочь мельника. Катерина. Волосы – как спелая пшеница, глаза – как небо после грозы. Я, пацан еще, пас тогда гусей у помещика. А она… она казалась мне недосягаемой принцессой. Каждый раз, как она шла мимо с кувшином к ручью, у меня ноги подкашивались, язык к горлу прилипал.» Тибаль усмехнулся, глядя в пламя. «Дураком был. Самый настоящий. Мечтал подойти, сказать… да хоть слово! Но боялся. Как заяц перед волком. Один раз только осмелился – подбросил ей в корзину дикую розу, которую нашел. Она обернулась… улыбнулась. Солнышко, ей-богу. А я… я драпанул так, что гуси растерялись!» Он залился своим грубоватым смехом, и мы невольно ухмыльнулись. «Потом… потом ее отец разорился. Мельницу продали. Уехали они. Куда – не знаю. Так и осталась она у меня тут, – он ткнул себя в грудь, – этакая недосягаемая красавица с дикой розой. Глупость, конечно. Но… тепло как-то вспомнить. Первая дурость. Она не болит, она… греет.»

Наступила пауза. Потом Пьер, отхлебнув вина, крякнул:

«А у меня первая любовь… это была Марго, дочь кузнеца!» Он заулыбался во всю свою широкую физиономию. «Мы с ней… гусей вместе пасли! Только не как ты, Тибаль, боялся! Я ее… прямо в гусиное стадо и повалил! Поцеловал! А она – бац меня по щеке! Но не больно! И убежала! А назавтра… сама пришла! С пирожком!» Он захохотал. «Вот так у нас и пошло! Целовались за сараями, пока отец ее не застукал! Дал мне такого пинка под зад, что я до сих пор помню! А Марго… потом за богатого пономаря выдали. Но пирожки она мне еще долго подкидывала, пока я в город не сбежал!» Его история была грубоватой, смешной и удивительно живой. Она разрядила атмосферу.

Жан сидел молча, глядя в огонь. Его лицо, освещенное пламенем, казалось высеченным из камня. Потом он тихо, хрипло, как всегда, начал. Мы все знали эту историю, но слушали снова, в тишине ночи, у костра, и она звучала по-новому, пронзительно:

«Всю жизнь любил Мари…» Он повторил свою исповедь о жене, о сыновьях, о черной оспе, о пустом, холодном доме с пятнами на стене. Его слова, скупые и страшные, повисли в воздухе тяжелой пеленой. Когда он умолк, стиснув кулаки, в тишине было слышно только потрескивание костра. Никто не смел нарушить это молчание. Его боль была священной.

Взгляды невольно обратились к Люку. Он был самым закрытым из нас. Каменное лицо, редкие слова. Никто не ожидал, что он заговорит. Он долго смотрел на огонь, потом его рука потянулась к шее, к шнурку под рубахой. Он вытащил маленький, потемневший от времени медальон. Приоткрыл его на мгновение. В тусклом свете костра мелькнул крошечный, выцветший портрет девушки с серьезными глазами.

«Аннет,» – выдохнул он, одно-единственное слово, полное такой невыразимой тоски и нежности, что у меня перехватило дыхание. Он захлопнул медальон, спрятал обратно. «Умерла. Не признался.» Больше он ничего не сказал. И не надо было. Четыре слова и медальон сказали больше любой длинной истории. Его боль была тихой, глухой, как подземный ключ.

Тишина снова воцарилась над костром, но теперь она была другой. Не неловкой, а… наполненной. Наполненной нашими общими потерями, первой глупостью, первой страстью, первой невосполнимой утратой. Четыре истории. Четыре судьбы. Четыре отголоска той боли, что грызла меня. Я сидел, обхватив колени, поджав губы, глядя на угли. Мое горе не было уникальным. Оно было частью этой мужской жизни, этого пути. Частью цены, которую платишь за то, чтобы жить, любить… и терять.

Никто не смотрел прямо на меня. Никто не сказал: «Мы знаем». Но в тишине, в тепле костра, в этих рассказанных и недорисованных историях было понимание. Товарищество. Они не лезли с утешениями. Они просто… были рядом. И делились своими шрамами.

Тибаль протянул мне кусок мяса на заостренной палке. «Ешь, Принц. Остынет.»

Я взял. Горячий жир обжег пальцы. Я откусил. Мясо было жестковатым, дымным, невероятно вкусным.

«Спасибо,» – прошептал я, не поднимая глаз. Не за мясо. За все.

«Не за что,» – буркнул Тибаль, отхлебывая вина. Его взгляд скользнул по мне, и в нем не было ни жалости, ни осуждения. Только спокойное принятие. «Завтра рано вставать. Кто первый на караул?»

Разговор перешел на бытовое. Но что-то внутри меня сдвинулось. Камень не исчез. Но он больше не был одиноким утесом в пустыне. Он был частью ландшафта, по которому шли другие. А над нами, в прорехе между ветвями черных дубов, засияли первые, яркие звезды. Холодные, далекие, но бесконечно красивые. Как ее глаза когда-то. Боль сжала сердце, но уже не с такой силой. Было горько, но… не безнадежно.

Костер трещал, отбрасывая теплый свет на лица моих товарищей. На Пьера, жующего и ухмыляющегося. На Люка, снова с каменным лицом, но с медальоном под рубахой. На Жана, чей взгляд был прикован к пламени, где, наверное, он видел лица своих Мари и мальчишек. На Тибаля, спокойного и надежного, как скала.

Я откинулся на свернутый плащ, глядя в звездное небо. Дорога, природа, костер, жареное мясо, вино… и эти истории. История Тибаля о недосягаемой красавице, история Пьера о пирожках и пинках, трагедия Жана, немой рассказ Люка. Что еще нужно для залечивания душ? Не избавления от боли, нет. А для того, чтобы понять: ты не один. Чтобы найти в себе силы нести свою ношу дальше. Потому что дорога продолжается. И товарищи идут рядом.

[ image17 ]

Глава 18: Отражение и зеркало

Утро после костра выдалось ясным, июльским, душным от зноя, который уже висел в воздухе, обещая настоящий жар. Задание было выполнено – депеша вручена, ответ получен. Тибаль, оценив путь обратно и усталость коней, махнул рукой: «До завтра