Фантастика 2026-132 - Сергей Анатольевич Панченко

– Будет сделано, – серьезно ответил богатырь, – я хоть и не любитель стражником быть, но важность момента понимаю. Мимо меня и муха не проскочит.

– Хорошо, – кивнул князь, – через какое время княгиня сможет нормально общаться?

– Не знаю… несколько дней – и боли должны отступить. Неделя-две.

– Понятно. Как раз к тому времени должен Святогор вернуться, соберем совет. Кто как думает, чьих это рук дело?

– Сигизмунда, – уверенно заявил Илья, – ищи, кому выгодно; а он больше всех от смерти Аленушки выигрывает, раз у него последний наследник в руках. И живая Василиса, которая в случае чего может и еще родить.

– Жрецы Перуна заявили, что это их деяние.

– Эти сейчас за что угодно будут брать ответственность, чтобы заявить о себе, показать, что они еще существуют, – заметил Неждан, – помяните мое слово: степняки нападут – тут же перуновцы заявят, что это их проклятие обрушилось на безбожную власть.

– Я тоже думаю, что Сигизмунд, но предлагаю подождать Святогора. Он вроде уверял, что выбил всех иноземных соглядатаев и агентов из столицы. Вот и посмотрим, что он теперь скажет…

Беседу прервал прибежавший цесаревич. Юноша имел вид бледный и, запыхавшись, даже первое время не мог говорить, а когда заговорил, его слова повергли многих в шок. Он выговаривал фразы отдельными словами, тяжело дыша:

– Там. Колыван. Повесился.

Глава 36

Два брата

Илья Муромец обеспокоенно посмотрел на опекаемую им девочку: выглядела великая княгиня, надо сказать, паршиво. Исхудавшая, глаза ввалились, да еще и красные от слез. Опять всю ночь плакала. Какой же все-таки размазней был этот Колыван, позор богатырского рода! Немудрено, что расклеился и потерял свою богатырскую силу и живучесть. Только и оставил что записку: «Прощайте и простите, плохой я богатырь, не смог никого уберечь». Умереть-то оно проще всего, жить надо.

Илья его частично понимал: Муромцу тоже много раз приходилось терять близких. Не то чтобы к такому можно привыкнуть, но со временем понимаешь, что это такой порядок вещей, когда твои правнуки могут умереть у тебя на руках от старости в окружении своих правнуков. Тяжелее было, когда погибли очень близкие друзья, Добрыня с Алешей. Когда пять веков дружишь неразлейвода, эта связь не менее прочна, чем родственная. Вот только силу свою Илья потерял тогда не только от горечи утраты; скорее от того, что он, русский богатырь, вроде как все правильно делал и по совести поступал, а стал врагом своего же государства. Вот это его сильно из седла вышибло, да еще смерть друзей. И что? Расклеился он тогда? Да ничуть, жил дальше, думал умереть как обычный человек. А потом и сила вернулась. Так что нечего нюни было распускать, тем более что девочка очнулась и даже жива, хоть и не совсем здорова. Как бы Аленка наша совсем в апатию не впала: такое, что на нее свалилось, и взрослый не любой выдержит…

Цесаревич Софьян попытался прошмыгнуть мимо богатыря; юноша его слегка побаивался, но это хорошо, это полезно. Вообще царьградец Илье нравился, он был тихий и доброжелательный, всегда старался помочь. Размазня, конечно, и боец никакой, но человек душевный. Не всем же воинами быть, книжники тоже полезны. Муромец легонько схватил цесаревича и развернул к себе.

– А я это… апельсины ей, – начал тут же оправдываться юноша, – корабль только сегодня доставил из Царьграда.

– Молодец, – похвалил Илья, – только ей сейчас не апельсины нужны.

– А что?

– Да я даже не знаю… человеческое участие, беседа. Я пытался, но она меня слегка побаивается. Душевно общаться не получается. Я ей подарок приготовил, но чую – не готова она сейчас, ничто ее не порадует. Может, ты сможешь как-то ободрить ее.

– Я попытаюсь.

– Вот и молодца, вот и ладненько. Если не получится, Варвару позови, если уж не она, то я и не знаю, кто тогда сможет.

– Только как приободрить-то? Я не знаю.

– А ты придумай, ты как-никак умный, книг много прочитал. Вот иди и покажи, что не зря.

Цесаревич сглотнул и двинулся к постели; Аленка сидела, опершись о спинку и смотрела в стену красными глазами.

– Доброе утро, – поздоровался Софьян и тут же спохватился: – То есть я не хочу сказать, что все вот это доброе, просто… – Юноша осекся и замолчал, потом добавил неуверенно: – А я тебе апельсинов принес, они вкусные.

– Спасибо, – равнодушно ответила девочка, даже не взглянув на подношение.

Парень неловко молчал, и больная – тоже, пауза затягивалась. Нарушила ее, как ни странно, Аленка:

– Ты теперь, наверное, не хочешь больше на мне жениться. Я теперь страшная и калека.

– Нет, что ты, – замахал руками цесаревич, – я хочу, я всегда хотел, как только увидел… – Юноша густо покраснел и добавил: – Ты очень красивая, только очень грустная.

– Почему мне так не везет, за что это все? – Девочка пошевелилась, попытавшись устроиться поудобнее. – Меня уже дважды пытались убить, оба раза ранили. Первый раз – стрелой в ногу, зажило, а теперь больно, и ноги не слушаются. Я ведь не хотела править. И трона этого не хотела, мой брат должен был… а вон как все сложилось. Отца убили, брата убили, мой единственный верный защитник жить без меня не смог, а я как теперь без него буду? Зачем мне все это? Да заберите вы эту власть, подавитесь ею, только не режьте меня больше. Не знаю уж, что ты про нас подумаешь, у вас, поди, в Царьграде такого нет.

– У нас… – Софьян замялся. – Просили меня не рассказывать, но я уж не смолчу. Ты думаешь, почему меня, наследника, сюда отправили?

– Чтобы мы поженились, скрепляя союз держав наших.

– Верно, да… но это – что снаружи видно. Понимаешь, дело в моем младшем брате.

– У тебя тоже брата убили?

– Нет, слава богу, он жив. Мой брат хороший, я его люблю, но он совсем не похож на меня. Он прирожденный воин, ему тринадцати еще нет, а он уже в поединке взрослого человека может одолеть. Ну а я… сама видишь, не такой. Он бы тебе понравился, отлично сложен, красив, он всем женщинам нравится…

– Не знаю, мне ты нравишься. Ты добрый.

– Спасибо… – Цесаревич покраснел еще больше и замолчал; пауза затягивалась, Софьян краснел все больше, и Аленушка ненавязчиво подтолкнула его к продолжению разговора:

– Так что там с братом?

– Ах да, – спохватился рассказчик, – он вот такой весь, а старший – я. Ну и при дворе очень многие хотели бы видеть его, а не меня на престоле после смерти моего отца. Нет, я люблю своего брата и верю, что и он меня любит, но видит бог, он не семи пядей во лбу. Говоря по-простому – он слегка глуповат. И этим он