Тренировочный день 1-17 - Виталий Хонихоев

не наискось, а почти отвесно, сверху вниз, словно зал был расстелен под ними картой, чертежом, размеченным белыми линиями полем, по которому передвигались, перебегали, замирали и снова срывались с места фигурки в форме.

Отсюда всё было маленьким и оттого особенно отчётливым, как будто в хороший бинокль, были видны фигурки игроков внизу, заполненные битком трибуны. Отсюда особенно хорошо был слышен тот самый слитный гул с трибун, отдельные выкрики особо рьяных болельщиков, свисток судьи, удары мяча о площадку и короткие вспискивания покрытия площадки под резиновыми подошвами кроссовок.

Вся площадка лежала в перекрестье света. Прямо над ними, в каких-нибудь полутора-двух метрах над головой, тянулись закопчённые осветительные штанги с подвешенными на них тяжёлыми прожекторами в круглых жестяных кожухах, и от прожекторов несло жаром, как от натопленной печи, и сухим запахом раскалённой пыли и горелой краски, каждый кожух был оплетён собственным толстым проводом в чёрной обмотке, и провода эти уходили куда-то в темноту перекрытия, переплетаясь там с другими, и терялись среди ферм, среди серых, уходящих под скаты крыши металлических конструкций, среди распорок и косынок, на которых лежала и копилась десятилетиями — хотя комплекс был новый — мягкая, никем не тронутая пыль.

Свет от прожекторов бил вниз четырьмя или пятью наклонными столбами, в которых светлячками медленно плавали мельчайшие пылинки, словно маленькие звёздочки. Столбы света, сходясь внизу — заливали площадку ярким светом, так что у игроков внизу вырастали сразу несколько теней — по одной на каждую сторону света.

Сетка отсюда виделась не стеной, как с трибуны, а тонкой ниткой, протянутой поперёк поля, и весь смысл игры, вся её хитрость, что снизу была скрыта, здесь обнажалась, как обнажается замысел шахматной партии для того, кто смотрит на доску сверху, а не сидит за ней: видно было, как расходятся, рассыпаются по своим местам перед подачей фигурки в одинаковой форме, как образуется между ними правильный, продуманный рисунок, как этот рисунок ломается в одно мгновение. Зрелище было завораживающим и девочки сразу притихли, глядя сверху вниз на игру, на площадку, на трибуны — с высоты.

— Как… красиво. — прошептала себе под нос Лиза, прошептала едва слышно и она могла бы покляться что не повышала голоса, но этот вредный Пашка Паштет — все же услышал ее и кивнул головой.

— Отсюда все видно, как на ладони. — сказал он, становясь рядом и опираясь предплечьями на перила. — Воон там и комментаторская будочка, оттуда репортаж ведут, вон видишь?

— Ты к ней рядом не пристраивайся, озабоченный. — тут же оттеснила Пашку в сторону Инна и узкий мостик отозвался под их ногами коротким железным гулом, дрогнул, и кто-то сзади невольно схватился за поручень. — Ишь чего удумал!

— Да я и не пристраиваюсь! — обиделся Пашка, но от перил все же отступил чуть назад и железо снова прогудело под их ногами. — Больно надо мне… я вам место показал? Показал. Будете назад идти — не убейтесь, за поручни держитесь, а то если вы тут убьетесь, то мне потом Тренер голову открутит.

— Нам всем открутит. — поддакивает ему рыжий парень со странным прозвищем Апельсин. — Мало нам в прошлый раз из-за тебя досталось…

— Слышь ты… — понижает голос Пашка и Апельсин тут же сдается, выставляя ладони пере собой.

— Да молчу я, молчу. — поспешно говорит он примирительным тоном. — Чего ты сразу начинаешь, Паштет? Ничего ж не было! И вообще, в натуре, пошли уже отсюда, с той стороны встанем и будем смотреть… чего тут с ними рассусоливать. Они ж тут все непростые, а мы птушники неграмотные. Но я вот чего скажу — кто честной бедности своей стыдится и все прочее, тот самый жалкий из людей, трусливый раб и прочее…

— Ой. — тихо говорит девушка в очках и поворачивает голову к рыжему пареньку. — При всем при том, при всем при том, пускай бедны мы с вами,

Богатство —

Штамп на золотом,

А золотой —

Мы сами! — она робко улыбается. — Вы знаете Бернса?

— Два года усиленной гуманитарки. — хмыкает рыжий. — А ты откуда знаешь, чика? Обычно вы все в джинсе с головы до ног и «Модерн Толкинг» знаете, а не классику.

— Янка! Барыня, отойди ты от него! — говорит Инна. — Видишь же что он — хамло, пусть и образованное. И вообще, кто в тот раз к Лизке приставал? Ты⁈

— Да я тут при чем-то⁈ Я вообще не при делах, я рядом стоял! — восклицает уязвленный в лучших чувствах рыжий. — Она ж сама к Паштету целоваться полезла! С языком!

— Прекратите! — тут же заливается краской Лиза и мотает головой, закрыв глаза ладошками. — Прекратите это вспоминать вообще!

— Не, я бы послушала. — говорит Оксана Терехова. — Как ты, Боярыня оказывается лихо время проводишь без нас с Яной. Вы оказывается по подвалам с Негритянскими целуетесь, а нас не позвали! Не то чтобы я тоже хотела Негритянских засосать, но уверена, что зрелище то еще было!

— Эй! Мы все — слободские, а не Негритянские, разве что Малой на «успенке» живет… — возмущается рыжий. — что за дискриминация!

— Негритянские — тоже люди. — вставляет невысокий и белобрысый паренек. — Чего вы на Негритянку взъелись? Это рабочий поселок, нормальные там люди живут.

— Нельзя людей судить по тому, где они живут и как одеваются, — говорит девушка в очках. — как там — Мы хлеб едим и воду пьем,

Мы укрываемся тряпьем

И все такое прочее,

А между тем дурак и плут

Одеты в шелк и вина пьют

И все такое прочее.

— Ого. — рыжий смотрит на девушку с уважением и декламирует в ответ —

— При всем при том,

При всем при том,

Судите не по платью.

Кто честным кормится трудом, —

Таких зову я знатью!

— О, боги. — Инна закатывает глаза. — Яночка нашла себе ботана даже среди гопников. Ты уникум, Баринова,