Фантастика 2026-104 - Игорь Николаевич Конычев

Наслаждаться же интерьерами, дорогими тканями на стенах, картинами, скульптурами, резными гнутыми ножками мебели… не было. Шел спор. Важный, может и важнейший для будущего России.

— Но почему нет⁈ — Я в сердцах хлопнул ладонью по тяжелому дубовому столу, заставив вздрогнуть пламя свечей в массивных бронзовых шандалах.

— Оттого, что молод еще Государь! — Артамон Сергеевич Матвеев упрямо наклонил голову, его тяжелый взгляд из-под кустистых бровей не сулил никаких компромиссов. — Да и почто нам империи эти басурманские? Царство наше православное ничем не хуже!

В просторной, полутемной гостиной зале дома Матвеева собрали так называемую «малую думу» — рабочую группу из дюжины влиятельнейших бояр, практически всех сановников первой величины, кто находился сейчас в Москве. Для пущего веса привлекли даже Патриарха. Но по факту, в этой душной, пропахшей воском, ладаном и дорогим сукном комнате жестоко спорили только двое: я и Матвеев. Остальные замерли, настороженно переводя взгляды с меня на ближнего царского советника.

— Артамон Сергеевич, — я заставил себя выдохнуть, сбавляя тон, и подался вперед. — Ты, видать, те бумаги, что я намедни всем рассылал, без должного внимания читал. Там все описано… Пойми ты: став Императором, Петр Алексеевич не перестанет быть русским Царем! Одно другому не мешает. Но оглянись на границы! Держава наша уже сейчас раскинулась шире, чем их хваленая Священная Римская империя. Больше, чем Османская! Народов под рукой Москвы проживает столько, что ни в одной писцовой книге не счесть. Вон и ногайцы… Разве ж это не Империя⁈

— Сие есть Царствие Великое, Богом хранимое, — глухо, словно из бездонной бочки, подал голос Патриарх, осеняя себя широким крестным знамением.

— Истинно так, Владыко! — с готовностью подхватил я, оборачиваясь к духовенству. — Но коль мы рубим окно в Европу и выходим на их политический двор, мы обязаны заявить о себе на их языке. Они не понимают слова «Царство». Для них это синоним варварской Азии. Вот что за царство Картли? Сколько его? Малое оно. А не мы ли Третий Рим⁈ Так отчего же Третьему Риму не именоваться Империей⁈

К маю, ко дню рождения Государя, я твердо решил преподнести Петру этот титул. И для себя я давно дал четкий ответ, зачем это нужно. В чужой монастырь со своим уставом не ходят, а в Европу со своими титулами не ходят, как и не ездят в Тулу со своим самоваром. Раз уж мы решили повернуть лицо на Запад, интегрироваться в их торговлю и союзы, мы должны заставить их использовать понятную им, но высшую терминологию.

Понятно, что царство — сильнее по своему первоначальному значению, чем империя. Кто такой император в Древнем Риме? Первоначально? Всего-то предводитель войск, региональный причем, провозглашенный. Царь — Цезарь. Вон мы австрияков цесарцами зовем.

Но титулатура меняется. И граф уже не чиновник в регионе, а герцог не всегда родственник короля.

Империя — это геополитическая заявка. Это удар кулаком по европейскому столу. Это провозглашение: «Москва — Третий Рим, мы — правопреемники истинной веры, и мы — сильнейшая держава континента». Так к чему скромничать?

В той, другой истории, которую я помнил, Россия стала Империей лишь после долгой и изматывающей Северной войны, после окончательной победы над шведами под Полтавой и Ништадтского мира.

Но здесь и сейчас всё было иначе! Мы уже покорили Крым! То, что век считалось невозможным, что казалось еще более сказочным, чем победа над шведами, свершилось — и одно это уже давало бесспорное право на имперский венец.

Мы прямо сейчас успешно бьем шведов — пусть пока не в полную силу, но методично и эффективно. А в папках военного ведомства уже лежат детальные планы новых военных операций.

Разве мы выглядим слабее Священной Римской империи — этого лоскутного, вечно грызущегося одеяла, которое чудом не рухнуло и не скоро вернет былой блеск? Да и на Востоке всё идет по плану. В Албазин вложены колоссальные ресурсы, китайцам будет устроена такая мясорубка, что грядущий всеобъемлющий договор с империей Цин будет продиктован нашими условиями.

— Не признают они Империю нашу в Европах, — скривил губы Матвеев, нервно теребя бороду. — Засмеют только.

— Так они и Царство наше за равное не признают! — жестко парировал я. — А Империю — признают. Никуда не денутся. А не поймут с первого раза — настучим по венценосным головам, вразумим пушками да штыками, пока не подпишут признание!

В иной истории европейцы тоже десятилетиями кривились, отказываясь называть русских царей императорами. Французы и вовсе упирались до последнего. Но признали же! Все до единого. Сила ломит солому.

— А Государь-то сам… что на сие думает?

Этот негромкий, хрипловатый голос прозвучал неожиданно.

Я резко повернул голову. Князь Юрий Алексеевич Долгоруков.

— Государь мыслит, что сие есть благо для России, — твердо ответил я, глядя в выцветшие, но умные глаза старого князя. — Но он никогда не станет об этом просить. Помазанник Божий не выторговывает себе титулы. Или мы, верные слуги и Боярская Дума, сами поднесем ему императорский венец от лица всей земли русской, или Империи не будет.

Я блефовал лишь отчасти. Петр Алексеевич, разумеется, знал обо всём. Такое тектоническое политическое сдвижение не могло готовиться без его негласного одобрения. Выйди мы с этой инициативой без подготовки — он бы просто открестился от нас, выставив дураками. Ему нужна была инициатива снизу. Монолитная просьба элит.

Долгоруков замолчал. Его пальцы, унизанные перстнями, медленно барабанили по резному подлокотнику кресла.

— Я за твою придумку, князь Егор Иванович, — вдруг веско и отчетливо произнес князь.

В палате повисла гробовая тишина. Я едва не поперхнулся воздухом от удивления.

Это было сродни грому среди ясного неба. Долгоруковы! После недавнего Стрелецкого бунта этот древний род катастрофически сдал позиции. Они не смогли вовремя сориентироваться, проявили нерешительность, хотя в первые дни бунта держали в руках серьезные рычаги влияния. После того провала клан Долгоруковых ушел в глухую тень, не отсвечивал и, казалось, смирился с ролью политических трупов.

Я вообще не брал в расчет ни самого Юрия Алексеевича, ни десяток других бояр-статистов, сидящих сейчас за этим столом. И вдруг — такая мощная, открытая поддержка. Спящий лев подал голос. И этот голос мог переломить ход всего совета.

Матвеев тяжело, исподлобья посмотрел на меня, затем перевел взгляд на Долгорукова. В повисшей тишине было слышно, как потрескивают свечи.

Я читал эти взгляды как открытую книгу. С огромной долей вероятности я понимал, что сейчас происходит в голове царского фаворита. Матвеев пристально следил за событиями, разворачивающимися в Речи Посполитой, и прекрасно помнил печальный опыт Яна Казимира Сапеги, против которого в свое