Фантастика 2026-90 - Василий Седой

– Вась, извинись за меня перед хозяйкой, скажи, нагулялись мы с Машкой, да сон сморил. А к ужину непременно будем.

Тем более я действительно собиралась немного вздремнуть. Пока Лисовский находился на грани, мне редко удавалось выспаться. Да и спала чутко, прислушиваясь к каждому звуку. Или просыпалась от тишины.

Зато теперь не надо переживать, можно смело отсыпаться.

Сначала я подсушила волосы полотенцем, расчесала и заплела нетугую косу. А потом забралась под одеяло к сладко сопевшей малявке. Не просыпаясь, она устроилась у меня подмышкой, щекоча дыханием.

Мне казалось, я так вымоталась, что сразу усну. Однако сон не шёл. Вместо него меня одолевали разные мысли, сводившиеся по большей части к Лисовскому. Как это ни глупо звучит, но я скучала по нему.

Нет, не по желчному супругу, снедаемому слабостью и болью. По прежнему Лисовскому – бравому гусару, смелому и бесшабашному, в которого я влюбилась.

Вслед за воспоминаниями пришло чувство вины. Я ведь бросила его, ушла. Пришлось включить логику и напомнить себе о фактах. Андрей под присмотром, с ним всё хорошо, и он постепенно выздоравливает. А я тоже живой человек, и мне нужно своё пространство, чтобы не свихнуться.

В общем, уснуть так и не удалось. Я осторожно выбралась из кровати и устроилась в кресле у окна, листая детскую книгу со вставками вручную раскрашенных иллюстраций.

Перед ужином в дверь постучали. Думая, что Гедеонова послала узнать, приду ли я в столовую, отправилась открывать.

В коридоре стоял крупный плечистый мужчина с военной выправкой. Его усы и бакенбарды густо усеивала седина.

– Доброго вечера, госпожа, – поклонился он. – Я Игнатий, ухаживаю за вашим супругом.

– Что-то случилось, Игнатий? – я заволновалась. Мало ли что могло произойти с Лисовским. Зря я его оставила.

– Андрей Викторович требуют к себе супругу.

Ах, они требуют. Какая прелесть.

– Передайте Андрею Викторовичу, что супруга идёт ужинать и зайти к ним никак не может.

Игнатий снова поклонился и ушёл. А я закрыла дверь, едва сдержавшись, чтоб не хлопнуть ею.

Требуют они.

Чувство вины мгновенно рассосалось, будто и не было. Вместо него пришло чёткое осознание, что в первую очередь я должна думать о себе. Беречь своё здоровье и нервы.

А Андрей Викторович пускай требуют, чего им угодно. Только не от меня.

Утром я ушла в деревню. Мы снова провозились до темноты и вернулись за полчаса до ужина. Успела только быстро ополоснуться, переодеться, и уже настало время идти.

– Папа´ спрашивал, где ты, – сообщила Маша по пути в столовую.

– И что ты сказала? – заинтересованно спросила я.

– Что ты лечишь людей, потому что ты добрая и хорошая.

Значит, Андрей знает, что я его не послушалась. Тогда после ужина к нему точно не пойду. Слишком устала, чтобы выслушивать возмущение деспотичного мужа.

А утром к нам пришла служанка с приглашением в мастерскую Натальи Дмитриевны. Я пошла вместе с Машей. Не отправлять же её одну.

Мастерская оказалась пристроенной сбоку полукруглой верандой с панорамными окнами. А я всё смотрела на неё снаружи и думала, для чего эта пристройка. Ведь она выбивается из общей архитектуры. Несмотря на строгое воспитание, родители должны очень любить Наталью, раз позволили ей изменить облик дома.

Внутри было просторно и светло. Девушка, в перепачканном разноцветными пятнами халате, стояла у стола. Подойдя ближе, я увидела, что она перебирает баночки с красками.

– Доброго утра, – пожелала она, словно мы и не виделись недавно за завтраком.

– Доброго утра, у вас чудесная мастерская, – откликнулась я, наблюдая, как Маша ходит вдоль расставленных у стены полотен. – А я думала, вы рисуете только акварели.

– Не только, – Наталья бросила быстрый взгляд на картины и смутилась.

Я уже почти привыкла, что она замыкается сразу, едва что-то скажет о себе, но, видимо, ей хотелось поделиться.

– Маменька говорит, писать маслом – это для мужчин, для настоящих художников. Барышне полагается более лёгкая живопись. Акварель.

Признавшись, она посмотрела на меня. Во взгляде читалась надежда на поддержку. И что я могла ей сказать? Поддержать подростковый бунт против родителей, которые её любят и желают добра? Да, женщине сложно самовыражаться в патриархальном обществе. Но понадобятся столетия борьбы за свои права, чтобы что-то изменилось. А жизнь, меж тем, будет проходить мимо.

– Вам нравится рисовать масляными красками? – спросила я.

– Ужасно, – с жаром ответила Наталья. – Я хочу написать маслом портрет вашей дочери. Уверяю вас, это будет лучше, чем акварельный.

– Хорошо, я поговорю с вашей матушкой, спрошу её разрешения. Позволите совет?

Раз она со мной откровенничает, значит, не должна возражать.

– Конечно.

– Вы тоже поговорите с матушкой. Поймайте момент, когда она будет в добром здравии и настроении. Расскажите, как много для вас значит живопись. Что она делает вас счастливой. И что после нашей победы над французами, а я не сомневаюсь, что мы её одержим, вы хотите отправиться с ней в путешествие, побывать в местах, вдохновлявших художников, посетить картинные галереи. Именно с ней. Думаю, она оценит ваше желание разделить с матерью эти впечатления. Ну и ещё одна хитрость: если выскажете две просьбы, Надежде Фёдоровне будет сложно отказать сразу в обеих. Что-то из этого она точно одобрит. И это касается не только вашей матушки, вообще любого человека.

– Благодарю за совет, – Наталья смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

Похоже, я казалась ей чрезвычайно хитроумной. Я не стала говорить, что через двести лет образование женщин станет таким же всесторонним, как у мужчин. И нам будут доступны любые знания, в том числе и по психологии. Было бы желание учиться.

В мастерской мы провели несколько часов. Наталья делала первые наброски будущего портрета. Машка старалась сидеть, не двигаясь, но это ей удавалось на пару минут, потом она отвлекалась и меняла позу. Мы много разговаривали, смеялись. По очереди ловили Марусю, чтобы усадить обратно.

Время пролетело незаметно. Я опомнилась, лишь когда служанка пришла звать госпожу на обед. После мы снова отправились на прогулку. Потом я купала Машу и укладывала для дневного сна.

Игнатий подстерегал меня под дверью спальни, когда мы возвращались с ужина.

– Катерина Павловна, ваш супруг очень просит навестить его, – проникновенно начал слуга, – и коли позволите…

– Не надо, – я вздохнула, – сейчас приду.

– Я с тобой, – обрадовалась Машка, которая сегодня провела