Год Горгиппии - Софа Вернер

языка жестокости. Помыслы Лазаря уж точно не чисты. Даже тогда, когда я сидела в его мастерской, моё нутро не подводило меня, хоть доброта между нами и была. Он умеет разрушать и скреплять заново, а потому становится страшным для меня существом.

– Но чтобы стать Богами – не должны ли мы желать этого сами? Как же мы будем способны управлять всеми? – шепчу сама себе, но стены отражают мою боль, обращая во всеуслышание.

– Вы быстро научитесь. – Лазарь вездесущ и отвечает мне. – Это никогда не было выбором. Оттого Боги так тяготели к развлечениям, им слишком скучно сидеть в тайных чертогах…

Лазарь отбивает слова, как сталь о наковальню. Ираид шумно дышит. Мы в каменной ячейке, похожей на комнату, вот только ощущается она погребальной ловушкой. Я смотрю на лук и стрелу так упрямо, что они начинают подрагивать. Щурюсь, чтобы присмотреться, – действительно небольшое движение есть, как будто руки, уставшие от перенапряжения, понемногу становятся вновь подвластными мне.

В надежде на ослабление яда я пытаюсь двинуть древко стрелы. Представляю, как напрягаюсь всем телом, и эту мысленную силу вкладываю в кончик пальца, чтобы хотя бы чуть двинуть им. Получается! Волоски, выпавшие из кос, щекотно прилипли ко лбу. Но я чувствую их! Совсем издали, как будто во сне, и всё же начинаю перебарывать эту скованность. Осталось немного вытерпеть, и у меня получится вырваться и спасти остальных.

– Я не хочу этого.

– Шама, нас ведь уже давно не спрашивают, чего мы хотим, – как-то по-особенному взросло отвечает мне Ксанфа.

– И я не смогу.

– Вот это точно неправда, – она усмехается. – Тебе под силу всё. Представь, что это очередная дистанция.

Я пытаюсь вспомнить её: лицо с ямочками, светлый пушок на щеках, который виден только против света солнца, золотые, как отлитые по форме кудри, даже на вид немягкие. С самой первой встречи Ксанфа казалась мне ожившей мозаикой, боспорским украшением, драгоценностью своего отца и уже привычной всем полубогиней. Я ждала её вознесения после Игр, когда столб под ней метнулся вверх. Почему Отец не признал её? Неужели побоялся, что она займёт Его место?

– Лазарь сказал мне, что наступила ночь. Солнце оставил наш мир.

– Ты веришь ему?

– Я вижу: и в мастерской, и в проходе нет никакого отблеска и света. За спиной Лазаря сплошная темнота.

Она обращена к творцу лицом и знает больше, чем способна увидеть я. Мне приходится довериться слуху, и каждое новое приготовление Лазаря звучит для меня опаснее, чем предыдущее.

– Можно признаться? – спрашивает Ксанфа, словно я смогу ей отказать.

– Конечно.

Пока Лазарь обращается к Ираиду, отходя от нас подальше, и пока я молю Землю дать мне сил вырваться – слишком тяжело смириться, что я сама по себе теперь, – мы с Ксанфой остаёмся наедине, лишённые любой поддержки, кроме сковывающих нитей. Наши тела отравлены, но умы, кажется, чисты – а на Играх всё случилось наоборот.

– Я боюсь, наша судьба неизбежна. Что мы будем делать после Игр? Просто станем жить так, словно ничего не случилось?

– Вряд ли нам есть жизнь без Солнца, – догадываюсь я, и голос мой так же печален, как и у неё. Теперь мы перестали быть соперницами и стали достойными подруга подруге союзницами.

– Значит, мы вернём свет, – говорит Ксанфа.

– Иначе Союз погибнет. А мы только объединились, – заключаю вслед за ней я.

Не могу поверить, куда привёл меня жизненный путь. Обычный разум вряд ли способен сразу принять, что ему уготовано большее.

– Хорошо, что ты готовилась быть богиней с самого детства, – замечаю я, слабо улыбаясь.

– Спасибо, – отвечает Ксанфа, – и прости меня.

Я не спрашиваю, за что, – просто прощаю. Так глупо было соревноваться за одобрение толпы или высшую точку пьедестала, и мы всё равно оказались рядом. И будем рядом, каменные, – навечно.

ИРАИД

Левая сторона композиции Лазаря

Лазарь не злой человек. Он казался мне таковым, пока Ксанфа плакала, но в тишине и мной завладевает спокойствие. Я много раз пытался поговорить с ним о том, что ждёт наш мир, но не предполагал, что за изменения он возьмётся сам, да ещё и так искусно. Не могу звать его иначе, чем Великий Скульптор, – это не мой друг больше.

Он водружает чашу над моей головой, и я вновь вспоминаю дарования Тьмы из своего последнего сна перед вечностью. Быть может, так и выглядят чертоги, из которых правят Боги? Мне стыдно желать вернуться туда, к берегу, и стоять в воде на своих ногах.

– Боюсь, мы обойдёмся с миром ещё хуже… Я глуп и тщеславен, Шамсия слишком молода, а Ксанфа почти не видела мира.

– Боги не сразу становятся идеальными, – Великий Скульптор лишь хмыкает в ответ на мои сомнения. – Эти Боги ушли, пока вы спали и готовились, – он указывает на своё творение, – оттого у вас есть мгновения спокойствия, пока люди уверуют в вас и позабудут старых Богов. Ведь Боги сильны только тогда, когда в них искренне веруют.

Он кистью гладит мои руки, покрывая липкой смесью для более надёжной сцепки. Я часто тайком наблюдал за его работой в мастерской. Талант Скульптора до того необъятен, что любой материал в нашем разрушенном мире поддавался ему, как липкий мокрый песок. Он гнул, крутил, выбивал молотками, чистил и обрамлял – за что бы ни брался, везде добивался успеха.

Пока он обходительно готовит меня, я вспоминаю некрасивую одинокую скульптуру старика Солнца в храме. Примет ли Союз новых Богов, если старые от них не отреклись, но обрекли на постоянное служение Их пришествиям? После изнурительных жестоких Игр я верю в новое пророчество, но мне тяжело признать себя его частью. Я разочаровался в покровителях уже давно, но и своё желание стать им равным по силе считал ошибкой.

Но раз Лазарь безумен, и мне уже не вырваться.

– Так или иначе, если ты принесёшь нас в жертву, Боги обрадуются. И на следующие Игры выберут атлетов получше.

– Перестань! – протестует Шамсия.

– Ты величайший атлет и Путеводный, забыл? – как назло, хвалит Ксанфа, и я действительно ненадолго замолкаю.

У нас сложилась удивительная история – полная падений и проигрышей и всё же обернувшаяся своеобразной победой. Вряд ли кто-то пожалеет нас после того, как Лазарь покажет всем своё главное творение, материалом для которого стали мы.

– И будут ли слагать о нас легенды? Без этого нам не стать Богами, – напоминаю я всем.

– Я позабочусь об этом, – тихо обещает Скульптор и спешно возвращается к своим переполненным чашам. Верю, Боги вынудили его решиться на это. И ещё верю, что Лазарь сам уверовал в нас сильнее, чем способны верить