Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

и «Новик», чтобы прикрывать вход в гавань. Все остальные на внутреннем рейде, под бронёй мола. Тральщиков у меня нет, поэтому ежедневно три миноносца ходят с волокушами, проверяют фарватер; за две недели подняли семнадцать японских мин. Семнадцать, Николай Иванович. У меня под носом, в нашей собственной гавани, японцы выставили семнадцать мин, и если бы мы их не сняли, у нас на каждой из них могло подорваться по кораблю.

— Кто их выставлял?

— Японские катера, малыми группами, по ночам. Я предполагаю, что у них есть база на одном из китайских островков южнее Эллиот. Я туда отправил вчера ночью два миноносца на разведку, жду доклада к вечеру.

Я отложил чашку.

— Вильгельм Карлович. У меня к Вам по этой ситуации одно соображение, и я бы хотел, чтобы Вы его взвесили.

— Слушаю.

— Когда Макаров прибудет, он, я предполагаю, захочет вернуться к тому, к чему привык: к активному выходу эскадры в море, к маневрированию, к учебным стрельбам с боевой стороны. Это его обыкновенный стиль. По моим сведениям из газет и из частной переписки, Макаров считает, что пассивная оборона флота под броней молов есть преступление перед русским флотом и перед русской традицией. Он будет рвать пассивность.

Витгефт кивнул.

— Я это знаю про Степана Осиповича. Я с ним служил в восемьдесят шестом году, я его помню.

— Тогда я Вас прошу. Когда Макаров приедет, Вы ему до выхода в море обстоятельно покажите Вашу карту со семнадцатью минами. Покажите ему, где они стояли, как Вы их снимали, и где, по Вашим данным, японцы их ещё могут выставить в ближайшие недели. Если он после этого всё равно захочет выходить в море, пусть выходит. Но пусть сначала увидит карту.

Витгефт долго смотрел на меня. Потом сказал:

— Николай Иванович. Вы мне говорите это, потому что у Вас есть предчувствие?

— Я Вам это говорю, потому что у меня в моей долгой службе был случай. В Бухарской экспедиции в восемьдесят седьмом году один наш отряд прошёл по тропе, которую за день до этого разведка указала как чистую. Под отрядом разорвалось трое из десяти. Не из-за того, что разведка соврала, а из-за того, что туркмены подкладывали свои фугасы каждую ночь, заново, по тем же тропам, где днём проходила разведка. С тех пор я к разведке отношусь так: вчерашняя разведка вчерашнего дня. Сегодня под Вами уже может быть новое. Если японцы за две недели поставили семнадцать мин, они за следующую неделю поставят ещё. Я Вам не пророчествую, Вильгельм Карлович. Я Вам пересказываю мой опыт.

Витгефт долго молчал.

Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Степану Осиповичу карту покажу. Я Вам обещаю.

— Спасибо.

— И ещё. Если Вы мне разрешите. Я к этой карте добавлю фразу. Я ему скажу: «Николай Иванович Гродеков, приамурский генерал-губернатор, прислал мне частное предупреждение, что у японцев под Артуром возможно крупное минное хозяйство, и просит обращаться с выходом в море осторожно». Если я Степану Осиповичу скажу это от Вашего имени, он отнесётся серьёзнее, чем если бы я говорил от своего. Степан Осипович моряков уважает, но генералов слушает.

— Скажите от моего имени. Я разрешаю.

— Спасибо.

Мы помолчали. Я выпил остывший чай.

— Вильгельм Карлович. Второй вопрос. У Вас с морским начальством наверху, с Алексеевым и с морским министерством в Петербурге, обыкновенно как?

Витгефт чуть скривил губы.

— Обыкновенно — никак, Николай Иванович. Я двадцать пять лет в морском ведомстве, я не выслужился ни в одно из течений. Не люблю Авелана. Не угоден Алексееву. У меня есть один тихий доброжелатель, адмирал Бирилёв, начальник морских сил Балтики, мой однокашник по корпусу. Через него у меня выходит в Петербург моя писанина. Других связей нет.

— А по Тихому океану?

— По Тихому океану у меня хорошо со штабом эскадры. Капитан первого ранга Эссен на «Севастополе» — мой человек, я ему верю как себе. Капитан Иванов на «Палладе» — тоже мой. Чухнин на «Громобое» во Владивостоке — мой по старой дружбе. С Иессеном у Чичагова я связь установил через Старка ещё в декабре. По нижним чинам у меня нормально. По мичманам и лейтенантам нормально. Проблемы у меня с командирами кораблей второго ряда, которые ставленники Алексеева, и с самим Алексеевым.

— Что у Вас с Алексеевым по существу за разногласие?

Витгефт усмехнулся.

— У меня с Алексеевым, Николай Иванович, разногласие простое. Он считает, что я не должен возражать ему. Я считаю, что я должен. На этом мы остановились ещё в декабре, когда я ему написал записку о неготовности эскадры к ночной атаке. Записку он положил в стол, мне устно через Молласа передал, что я не понимаю стратегической обстановки, и просил впредь не утруждать его подобными бумагами. Я записку повторил в письменном виде ещё двадцать пятого января. Алексеев не ответил. Двадцать седьмого японцы напали, и мы потеряли два броненосца на полгода. Он мне после этого не сделал ни одного замечания и не написал ни одной строки. Я понимаю это так, что он считает себя обыграным и сейчас собирает на меня компромат, чтобы свалить.

— И сколько Вам осталось до того, как он соберёт?

Витгефт пожал плечами.

— Может быть, месяц. Может быть, до прибытия Макарова. Когда Макаров приедет, я ему передам командование официально и уйду на «Севастополь» под Эссена. Я к этому готов.

Я наклонился вперёд.

— Вильгельм Карлович. У меня к Вам предложение, которое Вы можете отклонить.

— Слушаю.

— Если Алексеев Вас попытается убрать раньше Макарова, я хочу, чтобы Вы знали: у меня в Петербурге есть прямой выход на государя через Куропаткина, и я этим выходом могу воспользоваться. Я не буду этого делать, если Вы сами не попросите. Но если Вы попросите, я попрошу Куропаткина задержать Ваше смещение до Макарова, и Куропаткин это сделает.

Витгефт долго молчал. Потом сказал тихо:

— Николай Иванович. Я Вашему предложению удивлён. Я с Вами впервые говорю. И Вы мне предлагаете заступничество перед государем.

— Я Вам предлагаю не заступничество. Я Вам предлагаю, чтобы Вы три недели до Макарова не были выкинуты по политическому капризу одного человека, и чтобы эти три недели у эскадры был командующий, который Вы. Я это Вам предлагаю, потому что вчера за столом у Стесселя Вы по двум вопросам сказали то, что думали, а не то, что было удобно.