Фантастика 2026-153 - Павел Смолин

по реке. На Тюренчене Засулич вёл бой ровно столько, сколько было нужно, чтобы японцы развернули главные силы, и затем отошёл в порядке к Фынхуанчену, на заранее подготовленные позиции. Японцы пошли преследовать, рассчитывая на обыкновенную русскую неустойчивость на отходе. Не нашли её. Засулич отступал так, как Линевич ему написал в личной телеграмме за неделю до боя: с задержками, с контр-атаками малыми силами, с подрывами бродов и переправ за собой. Через сорок вёрст японцы потеряли темп. У Фынхуанчена они встали и больше неделю не двигались, чтобы дать подойти своим тылам. Это был успех. Не победа, но успех. Русская армия в первом бою этой кампании отступила, но отступила в порядке и нанесла противнику ощутимые потери. Мы выиграли время.

Я слушал и думал, что у меня в моей советской памяти это сражение шло иначе. В моей памяти Засулич держался на Ялу до последнего, ждал подкреплений, которые не пришли, и был разбит. Из его восемнадцати тысяч он потерял три тысячи человек убитыми, ранеными и пленными. Японцы вышли к Фынхуанчену по пятам отступавших и сразу пошли дальше, на Ляоян. Это в моей памяти было двадцать шестое-двадцать восьмое апреля по старому стилю, по событиям тысяча девятьсот четвёртого года.

А сейчас по новому графику Засулич на Ялу встретил японцев двенадцатого февраля, по нашему собственному плану, заранее, и не задержался дольше, чем было нужно. Это значит, что мы у японцев отняли два с половиной месяца времени. Два с половиной месяца, которые они в моей памяти потратили на быстрое продвижение, а в этой жизни им предстоит потратить на топтание перед Фынхуанченом и на восстановление коммуникаций.

Это, голубчик, я в саночках за Линевичем подумал, и есть тот эффект, ради которого ты три года заранее писал ему письма про Ялу. Не «спас Россию». А отжал у японцев два с половиной месяца.

В моей памяти эти два с половиной месяца обернулись бы для нас Ляояном в августе, проигранным от неготовности. В этой жизни у нас будет к августу под Ляояном корпус полностью развёрнутый, с резервами, с боеприпасами, с устроенными тылами. И Ляоян в этой жизни мы можем не проиграть. Это уже не «может быть», это теперь вероятность.

В штабе Линевича я ужинал с ним вдвоём, как и в первый раз. После ужина мы перешли в кабинет с картой. Линевич показал мне развёртывание корпуса по состоянию на двадцать первое февраля.

В Ляояне стояло уже двадцать три тысячи. В Мукдене восемь. По Фынхуанчену передовое охранение Засулича четыре. Резервы в эшелонах с Запада и из Сибири шли непрерывно. К пятнадцатому марта Линевич рассчитывал иметь под Ляояном тридцать пять тысяч. К первому апреля сорок. К концу апреля пятьдесят.

Я смотрел на эти цифры. В моей памяти к Ляоянскому сражению, которое случилось в августе тысяча девятьсот четвёртого, Куропаткин имел под Ляояном около ста двадцати тысяч против ста двадцати пяти тысяч у японцев. И проиграл.

Но в моей памяти эти сто двадцать тысяч были собранные с большими боями, с потерями, с разбросанными по дороге обозами, в неустроенных тылах. А в этой жизни у Линевича к августу будет, может быть, сто двадцать пять. Может быть, сто тридцать. И они будут устроенные. С тылами. С запасами. С отдохнувшими людьми. Это другая армия.

Я долго смотрел на карту. Линевич стоял рядом, ждал.

— Николай Петрович. Если у Вас к августу будет сто двадцать пять тысяч в хорошем порядке, Ляоян мы возьмём.

— Я надеюсь, Николай Иванович.

— Не «надеюсь». Возьмём.

Линевич чуть улыбнулся.

— Возьмём.

Мы расстались около полуночи. Линевич меня проводил до моей квартиры. У двери он остановился.

— Николай Иванович. И ещё одно. У Вас в Артуре было всё гладко?

— Гладко, Николай Петрович. Кондратенко принят. Витгефт принят.

— А приступа не было?

— Не было.

— Бондаренко завтра у Вас в десять утра. Я ему обещал.

— Хорошо.

Линевич пожелал мне покойной ночи. Ушёл.

Я зашёл в комнату, разделся, лёг. Северцов уже спал. Я закрыл глаза.

В тёмной комнате ровно тикали стенные часы. Маленький Митя-денщик прошёл по коридору, скрипя сапогами. У меня в груди не давило. У меня в голове было пусто, в том хорошем смысле, в каком бывает пусто после большой выполненной работы, когда уже не надо ничего держать.

Я подумал, что у меня впереди ещё одно. Тридцать первое марта. Кронштадтский поезд с Макаровым подойдёт к Артуру около пятнадцатого марта. Между пятнадцатым и тридцать первым у Макарова на эскадре будет две недели. Витгефт ему покажет карту. Я ему через Кондратенко передам, что я бы хотел, чтобы Макаров до выхода в море встретился со мной хотя бы по обыкновенной частной встрече, без чинов. Если он на это согласится, я к нему лично приеду из Харбина за пять-шесть дней до тридцать первого. У меня тогда будет личный разговор. Один.

Если Макаров после этого всё равно выйдет на «Петропавловске» и подорвётся, значит, выйдет и подорвётся. Я тогда тоже запишу в тетрадь: «Не уберёг». И буду жить дальше.

Но я перед этим сделаю всё, что в моих силах.

С этой мыслью я заснул.

Глава 9

Макаров приехал в Артур двенадцатого марта.

Я узнал об этом из телеграммы Витгефта тем же вечером. Телеграмма пришла на шифр «Аскольд», по нашей частной линии. Текст был короткий: «Аскольд двенадцать тчк прибыл тчк карту показал тчк понял тчк просит ваше посещение тчк Витгефт».

Я прочёл телеграмму три раза.

«Карту показал». Это значит, что Витгефт исполнил то, что обещал, и сделал это в первый же день. «Понял». Это значит, что Макаров минное хозяйство принял всерьёз и не отмахнулся. «Просит ваше посещение». Это значит, что Макаров согласен на личную встречу — без официального предлога, по моей частной поездке.

Я сел и долго сидел перед телеграммой.

Это был — лучший из вариантов, какой я мог себе пожелать. Я готовился к худшим. Я готовился, что Макаров послушает Витгефта, кивнёт, скажет «спасибо за заботу», и через три дня выйдет в море на «Петропавловске». Я готовился, что Макаров согласится на встречу со мной из вежливости, но без всякого внимания к делу. Я готовился, что Макаров мне в лицо скажет «Николай Иванович, флот в гавани не воюет, а ржавеет, и я лучше потеряю один броненосец, чем у меня сгниют шесть». Это было бы по характеру Макарова, я его