Фантастика 2026-157 - Арсений Громов

облегчать старику последние часы: обезболить, дать дышать сколько можно, устроить удобнее. Прискакал и Лагода — узнав, бросил всё, домчался; встал в изголовье, и на лице несгибаемого смершевца было такое, какого Корнев у него не видел. Они все собрались — та горстка, что прошла от Богородицкого поля через всю войну: Корнев, Нина, Гриша, Лагода. Не было только одного из старой горстки — Тимоши, лёгшего осенью. А теперь уходил и Гордеев.

— Гляди-ка… все собрались, — прошептал Гордеев, обведя их выцветшими, спокойными глазами. — Вся наша… горстка. Помните, сколько нас было? А осталось… вон. — Он перевёл дыхание, трудно, с бульканьем. — Ну, не печальтесь так. Я ж… пожил. Два года лишних, доктор мне подарил. И повидал всё, ради чего жил. Перелом повидал. Как немца погнали. Чужой котёл — как его в кольцо… любопытство-то моё… дотянуло-таки до котла. — Он слабо усмехнулся. — Только до границы… чуть не дотянул. Досадно. Ну да Корнев дойдёт. За меня. Он обещал.

— Дойду, Степан Игнатьич, — сказал Корнев. — И за тебя, и за Тимошу, и за всех. До границы и до Берлина. Клялся ведь.

— Знаю, — выдохнул Гордеев. — Ты в главном… не врёшь. — Он помолчал, собираясь с силами, потом сказал то, ради чего, видно, и держался, что нёс в себе: — Доктор. Максим. Я тебе… одну вещь скажу. Напоследок. Слушай. — Он сжал руку Корнева. — Я ж твою тайну… с сорок первого ношу. Что ты — оттуда. Из будущего. Я один знал. И я тебе так скажу, на прощанье: правильно ты остался. Слышишь? Я знаю — ты мог дороги назад искать, ты говорил. А остался. И правильно. Потому что без тебя… без тебя мы бы тут… многих бы недосчитались. И я б давно лёг, под Ржевом ещё. И Гришка. И Нинка. И сотни тех, кого ты вытащил. — Он перевёл дыхание. — Ты не зря провалился, доктор. Слышишь? Не зря. Ты тут… нужнее оказался, чем там. Я это видел два года. И хотел, чтоб ты от меня это услыхал. Что — не зря. Что ты тут… самым нужным человеком был. Не как хирург даже. А как… как тот, кто верил в рассвет, когда кругом ночь. И нам давал верить. Вот это… это главное в тебе было. Не знание твоё. А что ты… свет нёс. В темноте. Запомни это от меня. Не зря ты тут был. Совсем не зря.

Корнев слушал, и слёзы текли у него по лицу, и он держал руку умирающего друга, и не мог говорить.

— Запомнил, Степан Игнатьич, — выговорил он наконец. — Запомнил. Спасибо. Я… я это от тебя на всю жизнь запомню. Что не зря.

* * *

Под утро Гордеев стал уходить — тихо, спокойно, как уходят те, кто прожил своё и не боится.

— Доктор, — позвал он совсем чуть слышно, и Корнев наклонился к самым его губам. — Ты вот что… ты меня… в тетрадку свою впиши. В список. Как всех. По имени. — В выцветших глазах мелькнуло что-то лукавое, прежнее, гордеевское. — Я ж два года глядел, как ты… имена бережёшь. Чтоб не растворились… в цифре. Так и меня… впиши. Гордеев Степан Игнатьевич. Сибиряк. С Богородицкого поля… до Днестра. Не дошёл до границы… самую малость. — Он перевёл дух. — И когда… через восемьдесят лет… твои придут с лопатами… и меня, может, поднимут… пусть и меня… по имени. Как всех. Чтоб у меня… тоже имя было. Не «пропал без вести». А — Гордеев. Степан Игнатьич. Понял, доктор?

— Впишу, Степан Игнатьич, — сказал Корнев, едва справляясь с голосом. — Первой строкой впишу. Самой главной. Гордеев Степан Игнатьевич. И назову. Всегда буду называть. И те, через восемьдесят лет, — назовут. Я сделаю, чтоб назвали. Клянусь. У тебя будет имя. Навсегда.

— Вот и ладно, — выдохнул Гордеев, и по лицу его прошло спокойствие, какое бывает, когда человек уладил последнее. — Тогда… тогда всё. Тогда можно. — Он посмотрел на них всех — на Корнева, на Нину, на Гришу, на Лагоду, — обвёл выцветшими глазами в последний раз, и в глазах была не тоска — что-то светлое. — Хорошие вы… мои. Горстка моя. Дойдите… все. До Берлина. За меня. И за тех… кого с нами нет. Помяните… когда дойдёте. Чтоб мы… с вами… знамя то увидали. Все. Кто лёг. Через вашу память… увидали. — Он закрыл глаза. — А я… посплю, ребята. Устал. Дышать… тяжко. Посплю.

И уснул. И дыхание его, тяжёлое, с присвистом и бульканьем, становилось всё реже, всё тише, и горстка сидела вокруг в предрассветной серости, держа его за руки, и никто не говорил, потому что говорить было нечего и не нужно. И на рассвете — том самом рассвете, в который Гордеев так верил с корневских слов, — старый сибиряк сделал последний тихий вдох и не сделал следующего.

Гордеев умер на рассвете, на западном берегу Днестра, в нескольких десятках вёрст от границы, среди своих, в строю, как просил, — не дойдя самую малость до межи, ради которой держался, но повидав главное: перелом, ради которого жил.

Корнев закрыл другу глаза — той рукой, которой два года назад спас ему руку, и которой только что не сумел спасти его самого. И сидел над ним, и не было в нём ни слёз больше, ни слов — была только огромная, гулкая пустота на месте, где два с половиной года был якорь, опора, первый, кто узнал, единственный, с кем можно было нести тайну вдвоём.

— Один теперь, — сказал он тихо, ни к кому. — Тайну нести — один теперь. Гордеев знал. А теперь — один. — Он поправился, глядя на Нину, на Гришу, на Лагоду, на свою поредевшую горстку. — Нет. Не один. Вы есть. Но того, кто с самого начала знал… кто меня из котла волок… кто мне верил, когда я сам себе не верил… того — нет. И этого уже не заменить никем.

* * *

Гордеева похоронили на западном берегу Днестра, на высоком месте, откуда было видно на запад — туда, куда он рвался, к границе, до которой не дошёл.

Хоронили всей горсткой, и взвод его пришёл — те, кого старый сибиряк сберёг, кого вывел через всю войну, — и хоронили по-человечески,