Фантастика 2026-133 - Хелена Руэлли

руках Господа и силы духа раненого. Готовьтесь...» Он оставил какую-то вонючую мазь «от воспаления» и ушел, обещая молиться. Молитвы. Последнее прибежище. Перед самым уходом, уже на пороге, он обернулся, его голос звучал чуть тверже:

– Когда вернусь в село… пошлю гонца. В гарнизон. Расскажу. Может, солдаты подоспеют… если успеют.

Мы стояли вокруг грубой скамьи, где лежал Пьер, ставший лишь тенью себя. Его дыхание – мелкое, клокочущее. Лицо – землистое, покрытое липким потом. Та самая «сила духа» угасала с каждым часом. Гнилостный запах висел в воздухе, невыносимый, как предвестие конца.

Тибаль оперся лбом о прохладную стену из глины и камня. Его плечи были согнуты под невидимым грузом. Жан сидел на полу, спиной к стене, тупо глядя на свою перевязанную руку. Люк, вернувшийся с пустыми руками, стоял у окна, его зоркие глаза сканировали серый, моросящим дождем затянутый рассвет, но видели, наверное, только следы погони, которые могли появиться в любую минуту.

Липкий страх сменился липким отчаянием. И страшным выбором.

Ждать? Сидеть у постели умирающего друга, слушая его предсмертный хрип, пока банда Леграна, как стая волков, не обложит ферму со всех сторон? Они придут. Знали они нас, знали, куда мы могли податься. Ждать – значит подписать смертный приговор всем. И Пьеру тоже – его просто добьют на наших глазах. Ждать солдат? Это могло занять дни… которых у Пьера не было.

Идти? Бросить Пьера здесь, одного, в агонии, на попечение испуганной старухи? Рваться к Старой Мельнице, этой цитадели мести, будучи измотанными, ранеными, с пустыми мошнами и пленным на руках? Шансов – ноль. Самоубийство.

Казалось, тупик. Абсолютный. Безысходный.

Именно тогда во мне что-то переломилось. Боль, вина, страх – все это кипело, как смола, а потом… остыло. Превратилось во что-то твердое. Холодное. Острое, как клинок. Я посмотрел на Пьера – на его исковерканное болью лицо, на ужасную рану, нанесенную отравленным леграновским ножом. Я вспомнил его дикий крик: «Мари!» Вспомнил его ярость, его безрассудную, роковую попытку спасти. Он не мог действовать иначе. А я? Я мог.

Я выпрямился. Голос, когда я заговорил, звучал чужим – низким, спокойным, без тени сомнения.

– Мы идем. К мельнице. Сейчас.

Тибаль медленно повернул голову. Его глаза, усталые и воспаленные, встретились с моими. В них не было возражения. Был вопрос.

– Принц… – начал он, но я перебил.

– Ждать – смерть. Его. Наша. Ждать – значит дать Леграну время собрать всю свою свору и навалиться на нас здесь. Или найти нас по дороге позже, когда мы потащим Пьера куда-то. Ждать солдат – это лотерея, в которую Пьер проиграет наверняка. – Я сделал шаг к скамье, глядя на бледное лицо друга. – Идти – шанс. Маленький. Безумный. Но шанс. Ударить первыми. Пока они не оправились после наших стычек, пока не ждут нас у мельницы так скоро. Пока Легран считает, что мы либо бежим, либо сидим в страхе. – Я повернулся к ним, ко всем. – Уничтожить Леграна – не просто выполнить приказ. Это единственный шанс спасти Пьера. Если яд и гниль его не добьют, то бандиты Леграна добьют точно, найдя его здесь. Уничтожить Леграна – значит обрубить голову змее. Без него эта свора разбежится. И тогда… тогда у Пьера появится шанс. У нас – путь к отступлению. У депеши – шанс дойти. А солдаты батюшки… пусть будут бонусом, если успеют.

Я подошел вплотную к скамье. Склонился над Пьером. Его дыхание было едва слышным. Я положил руку на его холодный, мокрый от пота лоб. Не знаю, слышал ли он. Но я должен был сказать.

– Держись, брат, – прошептал я так тихо, что только он мог бы расслышать. – Держись. Мы идем за Мари. Мы идем за твою месть. И за нашу. Ты не один. Услышал? Не один. Вернись к нам. Вернись. Я приведу ее к тебе. Клянусь. На твоей крови.

Я выпрямился. На моей руке остался холод его пота. И капля его крови, темная, почти черная. Я не стер ее.

– Клянусь, – повторил я громче, глядя уже не на Пьера, а на Тибаля, Жана, Люка. – Клянусь кровью моего брата. Мы найдем Леграна. Мы уничтожим его. Мы спасем Мари. И мы вернемся за Пьером. Кто со мной?

Тибаль смотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом его губы сжались в тонкую линию. Он медленно кивнул. Один раз. Решительно.

– Я с тобой, Принц. До конца.

Жан поднялся с пола. Медленно, как гора, приходящая в движение. Он не сказал ни слова. Просто подошел к скамье, посмотрел на Пьера, потом на меня. Его угрюмые глаза горели тем же холодным огнем, что и мои. Он кивнул. Грубо. Коротко.

Люк оторвался от окна. Его лицо, обычно непроницаемое, было напряжено.

– Я с тобой.

Старуха, наблюдавшая из темного угла, пробормотала что-то невнятное, крестясь. Мы проигнорировали. Было не до нее.

Действовали быстро, как в бою. Пополнили фляги водой. Заправились черствым хлебом и салом, что дала старуха. Перевязали рану Жана свежим тряпьем. Проверили оружие.

– Пленного – в сени, – приказал Тибаль. – Крепче связать, к чему-нибудь капитальному. Рот заткнуть. Чтоб старуху не тревожил и не орал. Жан молниеносно выполнил, выволок бормочущего мародера в холодные сени и привязал его к тяжелой дубовой скамье у стены.

– Шевельнешься – придушу голыми руками, – бросил он ему напоследок.

Тибаль повернулся к старухе. Ее мутные глаза смотрели на него с немым вопросом.

– Мать, – сказал он, стараясь говорить четко и спокойно. – Остается он. – Кивнув на Пьера. – Меняйте ему повязки, если сочится. Смазывайте той мазью, что батюшка оставил. Поите водой. Хоть по капле. Если… если станет хуже… Он запнулся. – ...делайте, что можете. Мы вернемся. Скоро.

Она кивнула, не разжимая губ. Страх в ее глазах смешивался с древней крестьянской покорностью судьбе.

С Пьером прощались молча. Каждый по-своему. Тибаль сжал его недвижимую руку. Жан положил свою здоровую ладонь ему на плечо. Люк лишь скользнул взглядом, полным немого обещания. Я шепнул еще раз: «Держись».

Мы вышли в серый, моросящий рассвет. Дождь омывал лицо, смешиваясь с грязью и усталостью. Но внутри не было ни страха, ни сомнений. Была только холодная, стальная решимость. Ярость, выкованная в печи боли и вины, стала оружием. Моим оружием.

Мы шли. Не бежали. Шли твердым, мерным шагом. По грязной дороге, ведущей к Черному Озеру. К Старой Мельнице. Молчание было