"Фантастика 2026-197". Компиляция. Книги 1-18 - Регина Грез

Мало того. Есть третья теория, согласно которой человек, попадая в прошлое, уже самим этим фактом не менял существующую реальность, а создавал новую, параллельную. Эта новая реальность точно также жёстко детерминирована, как и прежняя, и все изменения, которые наш путешественник лихо вносит в прошлое, как бы заранее предопределены и естественны. Новая же реальность, другая. И таких новых реальностей, согласно теории, может возникать бесчисленное множество…

Надо ли говорить, что ни одна из теорий не была проверена практике? И становиться тем, кто впервые это сделает, Максиму совершенно не хотелось. Потому что, как в первом, так и во втором случае ничего хорошего его не ждало.

Вкратце, стараясь подбирать простые слова, Максим донёс до Коли свои сомнения.

— То есть, ты против? — осведомился Николай.

— Категорически.

— А если, когда мы уйдём, корабль найдут немцы?

— Будет большой «бум». Мы с КИРом перед уходом запрограммируем корабль на самоуничтожение.

— Ясно-понятно, — сказал Николай. — Надо подумать.

— Думай. Придумаешь другой ход, буду благодарен. Только вот ещё о чём подумай. Если даже нам удастся перейти линию фронта и попасть к своим, нас обоих будут проверять. Ты — ладно, у тебя и документы имеются и вообще довольно легко узнать в части, когда тебя сбили.

— Пропал без вести, — сказал Николай. — Напишут, что пропал без вести. Вряд ли кто-то из наших с земли видел, а потом передал. Я ведь дрался уже над территорией, которую заняли немцы.

— А радиосвязь? Ты по радио разве не передал, что вступаешь в бой с превосходящими силами противника?

— Радиосвязь… — криво ухмыльнулся младший лейтенант. — Эх, дорогой ты мой товарищ из будущего, о хорошей радиосвязи да ещё и в каждом самолёте мы пока только мечтаем. Так что — пропал без вести. А это значит, что проверять будут особенно тщательно. Вдруг меня немцы завербовали. Но ты прав. Тебе без документов трудно будет… О! Можешь на контузию сослаться. Скажешь, контузило, не помню ничего.

— Угу. А форма хотя бы? Кто я — рядовой, офицер?

— Командир, — поправил Николай. — Офицеры у нас только в царской армии были, золотопогонники, беляки.

— В начале сорок третьего года погоны вернут, — пообещал Максим. — Как и офицерские звания, и само слово «офицер» реабилитируют.

— Не может быть.

— Может и будет. Вот я и спрашиваю, кто я — рядовой боец или командир? — он вздохнул. — Не поверят мне. Кончится тем, что или в лагерь отправят или в психиатрическую лечебницу, если попытаюсь правду рассказать. А в худшем так и вовсе расстреляют. Как шпиона. По законам военного времени.

— Почему как шпиона?

— Ну как… Видно же сразу, что я какой-то странный, не похожий на обычного советского человека. Плюс мой немецкий.

— Так у нас многие немецкий учат, в школе и потом. Я сам его учил. Шпрехаю, конечно, не так, как ты, но основы знаю. Короче, фигня это, — махнул рукой Николай. — Наоборот, хорошо. Переводчики нужны фронту. Что до странный… Мало ли чудиков на свете? На контузию можно всё списать. Ну не помнит человек, кто он!

— Нет, Коля, — покачал головой Максим. — Достоверную, убедительную и надёжную легенду мы с тобой вряд ли придумаем. Где-нибудь да проколемся. Или нас расколют. И тогда обоих к стенке.

— Чего сразу к стенке-то! — возмутился лётчик. — Я, между прочим, комсомолец, сирота, из рабочих и крестьян, у меня три сбитых фашиста на счету!

— И что? Ещё не таких к стенке ставили. Да ты и сам знаешь, что я тебе говорю.

— Так что же делать? — несколько растерянно осведомился Николай. — Ты можешь попробовать перейти линию фронта, когда встанешь на ноги, — ответил Максим. — Но один, без меня.

— А ты?

— А я попробую найти партизан и буду бить врага здесь. В крайнем случае, сам организую отряд. Я, вот, думаю. Может быть, тебе тоже остаться? Найдём хирурга как-нибудь, достанем твою пулю. Будем вместе воевать.

— Нет, Макс, — подумав, ответил Николай. — Ты делай, как знаешь, а я всё-таки попытаюсь добраться к нашим. Я — лётчик, — он выпрямился. — А пехотинец из меня, как из дерьма пуля. Я и стрелять-то толком не умею.

— Как это? — удивился Максим. — Разве вас не учили?

— Учили, конечно. Всех учат. Но как? Я, например, стрелял только на стрельбище. Из пистолета ТТ, нагана и СВТ.

— Что такое СВТ? — спросил Максим.

— Самозарядная винтовка Токарева, — ответил КИР, решив, что обращаются к нему. — Десять патронов калибра 7,62 мм в магазине. Прицельная дальность — четыреста метров.

— Она самая, — подтвердил лётчик. — Причём стрелял из всего этого я ещё до войны и по паре раз, не больше. А когда война началась, только из пулемётов. Авиационных.

— Да, наверное, ты прав, — сказал Максим. — Всё равно не угадать, что лучше. Поэтому нужно поступать, как подсказывает сердце.

— Так всегда нужно поступать.

— И снова ты прав, — согласился Максим.

Прошло ещё два дня.

За это время Николай успел рассказать Максиму о себе. Беспризорник, чьи родители умерли от голода в тридцать втором году (бабушки и дедушки погибли ещё в Первую мировую и Гражданскую), он сначала связался с криминалом и совсем, было, пошёл по кривой дорожке. Но однажды попал в облаву, после чего оказался под Харьковом, в детской трудовой коммуне имени Ф. Э. Дзержинского, которой руководил знаменитый педагог Антон Макаренко.

— Там из меня сделали человека, — вспоминал он с теплотой. — В коммуне я понял, что учиться и работать