Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

ВСТУПЛЕНИЕ{1}

До приступа к чтению какого-либо труда иногда приятно знать, с кем будешь иметь дело. Читатели любят до известной степени, так сказать, ознакомиться с автором, чтобы на основании этого ведать, в какой мере он заслуживает доверия. Чтобы дать читателю возможность сделать в этом отношении свои предположения, скажу, что я в том возрасте, в котором страсти успели уже угомониться; преувеличенные идеи, — плоды юности, неопытности и иных теорий, — успели измениться и прийти в надлежащий порядок.

Я не ослеплен никаким духом партии. Чтобы составить себе мнение, я принужден прибегнуть к космополитизму, т. е. к полному беспристрастию (лишь бы меня оставили в покое, вот все, чего я прошу), и горячо к сердцу не принимаю никакой политической системы.

Наконец, труд мой не есть создание воображения или вымысла, отдаляющегося обыкновенно от действительности. Я расскажу факты, за которые могу ответствовать, и отдам отчет во впечатлениях, произведенных на меня этими фактами. Дальнейшие подробности о личности автора находятся в самом сочинении, и того, что сказано мной, достаточно для вступления.

Затем скажу, что хотя я и великий приверженец моего политического исповедания и враг произвола, но от меня не должно ожидать, чтобы я в моих воззрениях доходил до либерализма, до того предположения, чтобы все народы были способны к самоуправлению, т. е. быть свободными. Я думаю, напротив, что может существовать немного наций, способных к воспринятию наибольшей доли той свободы, которая существует в Англии и Америке, и что о свободе можно сказать то же, что и о правде: “давать ее следует в приемах, соответствующих натуре каждого народа”. Но в то же время я убежден, что никто не имеет права отказывать кому бы то ни было в степени подобающей ему свободы и еще того менее отнимать права, приобретенные или негласно, путем привычек и обычаев, или дарованные в позднейшие времена.

Следовательно, весьма ошибочно было бы обвинять меня в том, будто я противник освобождения рабов вообще. Тирания не что иное, как постоянное совершение деяний произвольных и несправедливых, а ее законы — плоды ее мудрости.

Остается последним словом предварить читателя о том, что суждения, произносимые в моих записках о людях, будут основаны на современной физиологии — единственной путеводительницы к сведениям положительным.

Павел Чичагов

ГЛАВА I

В. Я. Чичагов — мой отец. — Понятие о благородстве в моем отечестве. — Из кого состоит дворянство. — Воспитание отца в школе навигацких наук в Москве. — Участие его в Семилетней войне. — Женитьба отца.

Отец мой родился в год смерти Петра Великого (1725)[1]и имел особенное счастье начать свою жизнь в царствование женщин: детство его протекло при Екатерине I и Анне, дальнейшее существование при Елизавете и, наконец, в прекраснейшее и продолжительнейшее царствование Екатерины Великой, умевшей оценить его достоинства. Он оставил службу при Павле, и я его лишился в начале царствования Александра.

Он был истинно честный человек, почти беспримерного бескорыстия, при всеобщей склонности к взяточничеству и корыстолюбию, тогда как недостаток в средствах мог и его к тому же побудить. Он был набожен без суеверия, высоко ценил добродетель и гнушался пороком; трезвый и воздержанный по необходимости и врожденному вкусу, он со строжайшей добросовестностию исполнял свои обязанности в отношении к Богу и престолу. Чуждый всяких происков, он ожидал всего от образа своих действий и от Божественного Промысла, велениям которого подчинялся самоотверженно и в этом никогда не раскаивался.

Очерк жизни и воспитания моего отца, который я намереваюсь изобразить, займет промежуток времени около полувека, предшествовавшего моему рождению. Из него можно будет усмотреть, на какой степени стояла тогда цивилизация в России; затем, какими средствами располагали мои родители для воспитания своих детей — и, таким образом, читатель будет в состоянии сравнить воспитание, полученное моим отцом, с тем, которое могли дать мне, и судить о незначительности успехов народного образования в шестидесятилетний период, невзирая на царствование Екатерины II.

Отец мой, Василий (Яковлевич) Чичагов родился в честной, но небогатой семье. Употребляю слово “честная”, отдавая ему преимущество пред словами “благородная” или “дворянская” семья, по той причине, что смысл слова “честный” один и тот же во всех странах и во все времена, а “благородный” или “дворянский” — слова, которыми я мог бы его заменить, не имеет в России никакого определенного значения; прежде всего потому, что первое его условие, которое есть истинное благородство чувств, не совместно с рабством. Затем потому, что в России не имеют никакого понятия об истинных общественных иерархиях. Слово “благородный” в каждой стране имеет относительный смысл. Визирь, например, особа очень благородная в глазах турка, которому он может снести голову с плеч малейшим кивком своей собственной; китайский мандарин, получающий и сам дающий, нимало не возмущаясь, удары бамбуковой тростью, очень благородная особа в своей многолюдной и обширной империи, но и тот и другой казались бы весьма неблагородными в Англии. Суждения об этом весьма различны у всех народов и, в особенности, у народов современных, которые, вследствие привычки спорить обо всем, не соглашаются более ни в чем, и все время свое проводят в постановке вопросов. Наконец, это слово, если действительно имеет какой-либо смысл, то повсюду ему придают различное значение и весьма редко ясный смысл или истинную цену. Но так как теперь мы говорим о моем отечестве, то не бесполезно несколько подробнее сказать о том, какие понятия о благородстве имеются в этой стране.

Довольно необыкновенно то, что у нас вообще так мало обращают внимания на значение этого слова. Во Франции каждый дворянин может, по своему произволу, принять титул маркиза или графа. Прав на это, впрочем, по-настоящему нет; однако же я знаю много примеров подобного злоупотребления или своего рода своеволия, на которое не обращают внимания. У нас подразделения общества вместо того, чтобы состоять из различных иерархий, определенных достоинствами

Император Пётр I

и титулами, состоят лишь из отличий, привилегий, преимуществ, даваемых чином, но отнюдь не достоинством. Это совершенная противоположность тому, что существует в других странах. Военный чин — единственное мерило уважения, должного как мужчинам, так и женщинам. В России непонятны были бы титулы тайного или надворного советника, которые наше правительство заимствовало у иноземцев, исказив их смысл и отняв у них истинное значение; точно также саны епископа, архиепископа, степень доктора, звание статс-дамы или фрейлины были бы непонятны, если бы каждый из этих титулов по русской чиновной лестнице не соответствовал чинам: генерала, полковника, майора и т. д.