Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

Евгений Александрович Мехамадиев

Военная организация поздней Римской империи в 353–395 гг. На пути к разделению империи

ПЕТЕРБУРГСКОЕ ВОСТОКОВЕДЕНИЕ

THE MILITARY ORGANIZATION OF THE LATE ROMAN EMPIRE IN 353–395: ON THE WAY TO DIVISION OF EMPIRE

St. Petersburg Centre for Oriental Studies Publishers St. Petersburg 2022

Издано при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

Рецензент:

заведующая кафедрой истории Древнего мира и Средних веков Уральского федерального университета им. Б. Н. Ельцина доктор исторических наук

Татьяна Викторовна Кущ

Введение

§ 1. Поздняя Римская империя во второй половине IV в. — не переход и не падение: отцы Церкви и другие

Посвящаю памяти моего деда,

Мехамадиева Имамрази Шайхрадиевича (1918–1987),

солдата Великой Отечественной войны

Сравнительно недавно, в 2017 г., американский антиковед К. Андо (Университет Чикаго) сделал весьма оригинальный вывод о том, что историки эпохи Ренессанса и Просвещения, от Леонардо Бруни до Эдуарда Гиббона, не столько верили, сколько настаивали на идее падения Римской империи, настойчиво стремились утвердить её в умах читателей-современников, поскольку эта идея была важна и необходима для творческого становления самих историков. «Рим должен был пасть, чтобы породить современную Европу» (Rome had had to fall to produce the European present) — так условно К. Андо сформулировал смысл рассуждений историков эпохи Ренессанса и Просвещения, предполагавших, по его мнению, что территориальные государства в Европе возникли только благодаря исчезновению Римской империи, точнее — её западной половины. Как подчеркивает К. Андо, со времен Ренессанса любое исследование по истории Римской империи в IV–V вв., написанное на каком-либо из западноевропейских языков, неизбежно содержало в себе скрытую задачу: «объяснить… траекторию, ведущую от „тогда“ к „сейчас“» (…to explain… the trajectory that led from then 'til now)[1].

В таком случае, конечно же, идея упадка или падения Римской империи, её западной половины, неизбежно использовалась историками эпохи Ренессанса и Просвещения, а также последующими поколениями историков, вплоть до начала 1970-х гг., в качестве вполне удобной объяснительной модели, показывающей (но не доказывающей!), что империя пребывала в упадке, она переживала кризис и разложение всех своих внутренних структур и в конечном итоге пала под нашествием варваров. Результатом же падения стало рождение уже новой, раннесредневековой латиноязычной Европы.

Вместе с тем, как иронично отметил П. Диас, само по себе слово греческого происхождения «кризис» изначально подразумевало резкое обострение длительного хронического заболевания, от которого страдает тот или иной организм, т. е „по сути, говоря современными медицинскими терминами, — рецидив, возобновление болезни в виде более отчетливого и ощутимого проявления её симптомов[2]. Но, с учетом данной этимологии, мы можем признать, что в содержательном плане слово «кризис» логично предполагает наличие в организме неких внутренних, скрытых и, самое главное, длительных устойчивых симптомов, которые постепенно назревают, увеличиваются и затем, в какой-то определенный момент времени, внезапно нарушают привычный механизм функционирования организма, резко ухудшают его состояние.

Рассуждая с этих позиций и применяя медицинское истолкование к терминам «падение» и, как вариант, «упадок», мы можем подчеркнуть, что данные термины как нельзя лучше соответствовали идеологическим настроениям историков эпохи Ренессанса и Просвещения: империя пала, уступив место новой Европе, но империя пала потому, что она уже давно была ослаблена внутренним разложением своего организма, т. е. своих административно-территориальных, политических и социальных институтов.

Вместе с тем, как показала Т. Фюрер, идея падения, упадка и кризиса — это прежде всего модель литературного и риторического повествования, характерная для самой античной историографии, поскольку такие историки, как Геродот, Фукидид, Ксенофонт, Тит Ливий, Саллюстий и Тацит, в первую очередь интересовались теми периодами истории, когда древнегреческие города и римское государство пребывали в состоянии войны, эпидемии, падения морали и нравов, экономического разорения и внутренних политических междоусобиц.

По мнению Т. Фюрер, сосредоточенность историков эпохи классической Античности на проблемах упадка, кризиса и падения объясняется вполне простой причиной — они не отделяли мораль от государственных интересов, настаивали на неразрывной связи морали и государственного управления. Соответственно, им было выгодно рассказывать о разложении морали и нравственности и о гибельных последствиях этих процессов для государства и общества. Подобные сюжеты, по оценке Т. Фюрер, в большей степени отвечали литературно-художественным и эстетическим задачам греко-римских историков, рассуждения об упадке придавали их трудам более эмоциональное звучание.

Христианское же богословие, как отмечает Т. Фюрер, в отличие от языческой историографии, полагало, что любая мирская деятельность человека изначально греховна, поскольку она несет на себе печать первородного греха. Согласно тезису исследовательницы, христианские богословы активно восприняли модель упадка, разработанную в языческой историографии, но внесли в содержание этой модели важное изменение: разложение государства, а также распад общества, вражда и ненависть между людьми рассматривались не как следствие упадка морали, а, наоборот, как изначальное и единственно возможное состояние человеческой природы. Войны, разорения, бедность, голод и болезни неизбежно сопровождали, сопровождают и будут сопровождать повседневную жизнь людей — такова, по мнению Т. Фюрер, основа морально-этических рассуждений христианских богословов[3].

Наблюдения исследовательницы, в свою очередь, подсказывают, что последующая историография эпохи Ренессанса и Просвещения вполне органично усвоила идеологические настроения языческих и христианских историков эпохи Античности: идеи упадка, кризиса и падения, популярные у греко-римских авторов, повлияли и на интеллектуальную культуру Ренессанса и Просвещения, получили широкое распространение среди историков, живших в XIV–XVIII вв. В таком случае примечательна сама цикличность развития идеи упадка империи: греко-римские авторы, непосредственно жившие в Римской империи в IV–V вв., полагали и убеждали читателя, что их империя пребывает в упадке, тогда как авторы более поздних эпох тоже утверждали, что западная половина империи пребывала в непрерывном упадке и в конечном итоге пала под натиском варваров.

Но даже взгляд на историю поздней Римской империи как на некий промежуточный, переходный этап от классической Античности к раннему Средневековью, впервые высказанный в самом начале XX в. немецким исследователем А. Риглем и постепенно утвердившийся в историографии к середине XX в. во многом благодаря исследованиям А.-И. Марру[4], так и не смог преодолеть идею упадка и падения.

Μ. Формизано даже иронично назвал идею упадка «непреодолимой» (irresistible), полагая, что причина её устойчивости и распространенности в умах исследователей-антиковедов заключается в институциональных особенностях самого антиковедения как отрасли гуманитарного знания. Как проследил Μ. Формизано, в подавляющем большинстве случаев исследователи, занимающиеся проблемами поздней Античности, обращались к сюжетам этого периода после изучения греко-латинских текстов эпохи классической Античности. По