Военная организация поздней Римской империи в 353-395 гг. На пути к разделению империи. - Евгений Александрович Мехамадиев

В 2007 г. А. Гольтц поддержал общую логику рассуждений Ст. Краутшика, выдвинув ряд новых предположений: по его мнению, к 518 г. Юстиниан еще не придерживался четко оформленной идеологии восстановления единой Римской империи, в тот период будущий наследник престола еще не был сторонником таких взглядов. Как полагает А. Гольтц, внешнеполитические планы и настроения Юстиниана поменялись в середине 520-х гг., когда взаимоотношения Византии и остготского королевства резко ухудшились.

Согласно А. Гольтцу, к середине 520-х гг. правящая придворная элита Византии во главе с императором Юстином I (518–527) все в большей мере воспринимала остготского короля Теодориха I Великого (493–526) как врага империи, опасного конкурента в борьбе за контроль над средиземноморскими торговыми и военными путями.

Соответственно, по мысли А. Гольтца, вполне логично изменилась и официальная идеология: теперь византийская правящая элита уже вполне серьезно рассматривала возможность военной экспедиции в Италию с целью завоевания королевства остготов. Как результат, А. Гольтц, в отличие от Ст. Краутшика, датирует создание хроники Марцеллина Комита серединой 520-х гг.[10]

Вместе с тем, как показали X. Бёрм и Б. Нэф, после 476 г. в бывших западных провинциях империи активно развивались идеи восстановления империи под властью новой династии: по мнению X. Бёрма и Б. Нэф, носителями таких идей были представители духовенства, главным образом епископы крупных городов Италии, наиболее заинтересованные в воссоздании имперских структур на западе. По мысли указанных исследователей, основную роль в формировании подобных представлений сыграл епископ Павии Эннодий, современник короля Теодориха I Великого, который в своем панегирике в честь короля остготов (составлен около 507 г.) неизменно называл Теодориха римским титулом princeps и объявлял, что в лице Теодориха на территории Италии возродилась династия римских императоров.

Как полагают X. Бёрм и Б. Нэф, в понимании Эннодия Теодорих, пришедший к власти в 493 г., возродил в Италии старую Римскую (Латинскую) империю, сохранил и продолжил традиции римской имперской государственности. Как полагает X. Бёрм, только после 568 г., когда Северную Италию захватили лангобарды, италийский клир и италийская сенаторская аристократия потеряли надежду на восстановление империи на территории Италии, тем не менее эти надежды резко усилились в пределах королевства Меровингов, т. е. в Галлии, что, по оценке исследователя, и привело к созданию франкской империи Карла Великого уже в последней трети VIII в.[11]

Наконец, в 2014 г. Μ. Майер обратил внимание еще на три аспекта идеи падения Западной Римской империи.

1. Помимо епископов и других представителей духовенства, в возрождении империи на западе были заинтересованы и папы римские, стремившиеся противопоставить административные структуры западной христианской церкви восточноримскому императору. По мнению Μ. Майера, начиная с папы Геласия! занимавшего свою кафедру с 492 по 496 г., папы римские настаивали, что их власть выше власти любого светского правителя, поскольку папа возглавляет все сообщество верующих, вне зависимости от территории, тогда как король и император возглавляют только какую-то одну территорию.

Т. о., по мысли исследователя, уже с конца V в. римские понтифики постепенно утверждали и распространяли идею о том, что именно в их руках сосредоточена высшая политическая власть на латинском западе, именно они — высший моральный авторитет и даже центральный государственный институт, объединяющий под своей властью все регионы латинского запада. Фактически, как полагает Μ. Майер, уже с конца V в. западная (латинская) христианская церковь все больше воспринимала себя как административно-территориальную надгосударственную структуру, т. е. как полноценный политический институт.

2. Как предположил Μ. Майер, сами варварские короли в большей степени разделяли идею не возрождения империи, а подражания императору, поскольку и сам образ римского императора продолжал оставаться притягательным и престижным для королей раннесредневековых варварских государств.

3. Наконец, как полагает исследователь, после 476 г. восточноримские императоры четко осознали, что политическая власть на западе может функционировать и без института императорской власти, т. е. можно активно договариваться и с варварскими королями[12].

Соответственно, с учетом позиций современной исследовательской литературы, мы можем предположить, что если на востоке империи, в её восточной половине, сложились условия для формирования идеи падения её западной половины, то на западе, в латиноязычных варварских королевствах, наоборот, развивались идеи сохранения империи, преемственности в развитии её структур и даже прямого возрождения (восстановления') каких-либо её институтов, по крайней мере, на территории Италии.

Но в связи с подобными наблюдениями мы можем заключить, что сами представления позднеримских и ранневизантийских интеллектуалов о падении западной половины империи, или, наоборот, о её сохранении, устойчивости и восстановлении были вызваны осознанием того факта, что западные провинции империи претерпели серьезные изменения своего внутриполитического положения; другими словами, позднеримские и ранневизантийские интеллектуалы вполне отчетливо понимали, что в V в. в пределах западной половины империи произошли события, изменившие её внутреннюю структуру.

Соответственно, чтобы ответить на логичный вопрос, какие события, по мнению позднеримских авторов, изменили внутриполитическое положение западной половины империи, необходимо дать слово самим этим авторам, жившим в V – начале VI в. в пределах латиноязычных регионов: они своими глазами наблюдали процесс изменения политических и социально-экономических структур в данных регионах.

Иероним Стридонский (живший с 342 г. по 419 или 420 г.), один из крупнейших латинских богословов, в своем письме, написанном в 409 г.[13], отмечает: «Когда-то нам не принадлежали земли от Понтийского моря до Юлиевых Альп, которые [сейчас] являются нашими; и в течение тридцати лет после того, как была прорвана граница на Дунае, во внутренних землях Римской империи велась война. За давностью [времени] высохли слезы; за исключением немногочисленных стариков, все, кто родился в плену и в осаде, не желали свободы, о которой они не знали» (olim a mari Pontico usque ad Alpes Iulias non erant nostra, quae nostra sunt, et per annos triginta fracto Danubii limite in mediis Romani imperii regionibus pugnabatur, aruerant vetustate lacrimae; praeter paucos senes omnes in captivitate et obsidione generati non desiderabant, quam non noverant, libertatem. — Hieran. Ep. 123. 16, ed. I. Hilberg, CSEL 56, p. 93, 1. 1–6).

В том же письме Иероним выражает негодование по поводу бедственного положения империи: «Кто бы поверил в это, какие исторические труды достойной речью рассказали бы, что Рим в центре своих [земель] воюет не ради славы, а ради спасения, точнее, не воюет, а все же выкупает жизнь за золото и всевозможные предметы роскоши? [Кто бы поверил в то], что [Рим] пал не из-за порока правителей, которые, пожалуй, наиболее благочестивы, но из-за преступления предателя-полуварвара, который нашими силами вооружил врагов против нас (Иероним имеет в виду Стилихона, начальника обоих видов войска (magister utriusque militiae), т. е. командующего