Брошенная невеста. Обманутая жена - Кристина Юрьевна Юраш

Кристина Юраш

Брошенная невеста. Обманутая жена

ПРОЛОГ

— Кажется, я ошибся сестрой. Простите, но сегодня у этого алтаря я хочу видеть не вас, а вашу младшую сестру.

Сначала мне показалось, что граф Элерс Эмери произнес это не мне.

Не мог же мужчина, чья ладонь только что сжимала мою руку перед лицом жреца, перед королевским регистратором, перед нашими семьями и всем высшим светом, вдруг сказать такое.

Ирьяне Бельвиль.

Своей невесте.

Женщине, которую через тридцать секунд должны были назвать его женой.

Мозг отказался воспринимать смысл его слов, но кончики пальцев мгновенно стали ледяными, словно я опустила руку в зимнюю реку. Колени предательски ослабли, и пол под ногами показался ватным, ненадежным. В груди, там, где ещё минуту назад билось теплое, радостное ожидание, разверзлась черная, холодная воронка пустоты.

Я смотрела на Элерса и ждала.

Сейчас он моргнет. Уголок его губ дрогнет в той самой улыбке, от которой у меня перехватывало дыхание на первом балу. Он скажет: «Я пошутил». Гости нервно рассмеются. Мама всплеснет руками, охая от такого непристойного юмора. Отец нахмурится, но потом махнет рукой: «Главное, что свадьба состоится!».

Но Элерс не улыбнулся.

Он медленно разжал пальцы.

Его кожа была теплой, сухой.

Когда его прикосновение исчезло, моя ладонь осталась висеть в воздухе — никому не нужная, зажатая в белой кружевной перчатке, с тонкой, предательской дрожью, которую теперь, я знала, видели все.

Я поспешно опустила руку, прижимая букет к корсажу.

В первом ряду, среди кружевных вееров и начищенных до блеска орденов, кто-то тихо, судорожно втянул воздух.

Зал ожил. Не голосами — взглядами. Они стекались со всех сторон, тяжелые, липкие, ощупывающие. В них не было сочувствия. В них был голод. Высший свет почуял новость, сенсацию, повод для сплетен. Завтра об этом будут судачить в гостиных, прикрывая рты веерами. Через месяц меня будут узнавать не по фамилии, а по этой позорной истории.

Та самая леди Бельвиль. Та, которую жених поменял у алтаря, словно лошадь на почтовой станции.

Пальцы перестали чувствовать стебли роз.

Я сжала их сильнее, и острый шип пробил тонкую кожу перчатки, впиваясь в ладонь. Я смотрела на темную каплю крови, проступающую на белом кружеве, и не чувствовала боли.

Воздуха в зале вдруг стало катастрофически мало.

Казалось, тяжелые каменные своды, помнящие поколения Бельвилей, начали медленно сходиться вместе, выдавливая из меня кислород.

Запах цветов, украшающих алтарь, вдруг ударил в нос с такой силой, что подступила тошнота. Так пахнет мой позор. Так пахнет отчаяние.

— Элерс... — выдохнула я. — Ты… Ты мог бы сказать раньше… Хотя бы…

Голос получился чужим, хриплым и тихим.

Он наконец отвел взгляд от моей сестры и посмотрел на меня. Так, словно делает одолжение. Словно я должна заплатить ему за этот взгляд, благодарить его за то, что он вообще повернулся в мою сторону.

В его голубых глазах не было безумия. Не было внезапного порыва, о которых пишут в дешевых романах. Не было даже раскаяния.

— Я совершил ошибку, — произнес он. Его голос был ровным, бархатистым, таким же безупречным, как узел его шейного платка, скрепленного сверкающей бриллиантами брошью. — Мне следовало сделать предложение вашей младшей сестре. Я думал над этим всю ночь перед свадьбой и понял, что именно она должна стать графиней Эмери. Она, а не вы.

Всю ночь он думал...

Пока я не спала, глядя на потолок и представляя, как он будет целовать мой висок после брачных клятв. Пока модистка колола пальцы, пришивая последнюю жемчужину к моему корсажу. Пока отец лично отбирал вино для гостей, бегая за советами к маме и дворецкому.

Он думал. О Миранде.

Моя младшая сестра стояла в трех шагах от меня, в бледно-голубом платье, оттеняющем цвет ее глаз. Не в белом. Не у алтаря. Но теперь весь собор смотрел на нее так, словно фата и букет всегда предназначались ей.

Миранда прижала тонкие пальцы к губам. Ее глаза, огромные и влажные, блестели от слез.

Мне стало стыдно за эту мысль, но я не могла отвести взгляд. Даже испуг шел ей. Миранда умела быть прекрасной. Умела казаться удобной. Она не спорила, не имела своего мнения и никогда не перечила родителям.

Я вдруг поняла страшную, нестерпимую вещь.

Через час никто не вспомнит, какого цвета были ленты на колоннах. Никто не вспомнит игру музыкантов. Никто не вспомнит, как идеально сидело на мне белое атласное платье.

Все будут помнить только одно.

Ирьяну Бельвиль бросили у алтаря ради младшей сестры. За минуту до того, как жених скажет свое “да”.

Каждая жемчужина на моем корсаже теперь казалась тяжелым свинцовым грузом. Они кричали о том, что меня выбрали, а потом передумали. Слезы жгли глаза, но я не могла позволить им упасть. Я вцепилась в собственное достоинство, словно в край обрыва, понимая, что падаю в пропасть отчаяния.

— Доченька... — донесся до меня шепот матери.

Я медленно повернула голову, цепляясь за этот голос, как за протянутую руку. Сейчас она обнимет меня. Сейчас мы уйдем. Сейчас начнется скандал, который сотрясет весь город, и она будет защищать меня.

Но мать смотрела не на меня.

Ее взгляд, холодный и оценивающий, скользил по подолу голубого платья Миранды. Мать уже прикидывала, как быстро портнихи смогут переделать мой наряд под сестру. Как лучше повернуть ситуацию, чтобы Миранда не выглядела виноватой. Как спасти репутацию семьи, пожертвовав той, кто уже стала невестой второго сорта в глазах привередливого общества.

Это разбило меня сильнее, чем слова Элерса.

Отец шагнул вперед. Его широкая спина в безупречном камзоле закрыла от меня алтарь. Он повернулся к гостям, и на его лице расцвела улыбка — натянутая, до боли знакомая, та самая, которой он пользовался на советах директоров, когда нужно было скрыть убытки.

— Господа и дамы, — его голос гремел под сводами, уверенный и властный. — Нам понадобится минут двадцать, чтобы... внести небольшие коррективы в церемонию. Вы пока можете наслаждаться музыкой и закусками. Вина сегодня просто восхитительны. Мы специально достали их из старых погребов, в честь такого события!

Нервный, подавленный смешок пробежал по рядам.

Отец обернулся ко мне. Улыбка исчезла с его лица, сменившись маской абсолютного, ледяного прагматизма. Он смотрел на меня не как на дочь. Он смотрел на меня, как на сломавшуюся карету,