Еретик - Марат Дочкин

Хроники аргамака: Еретик

Глава 1

Обессиленный Мушкила так и остался лежать у входа. Периодически он впадал в забытье, и тогда его посещали ви́дения «камней». Иногда он просто спал и тогда видел свои обычные лошадиные сны. Что снится лошадям? Кто же его знает. Мушкила всё же необычный конь. Ему снилась сочная трава, тёплая река с прозрачной водой, табун… кобыл. У реки ему привиделся дом. Когда Мушкила, ведомый любопытством, подошёл к нему, из дома вышел Мустафа. Однако друг не был рад ему. Мустафа хмуро на него посмотрел и, положив руку на морду, отвернул её в сторону. «Уходи, тебе не сюда», — сказал Мустафа.

Мушкила проснулся. Ощущая на морде руку двуногого, он открыл глаза и обнаружил рядом мокрое от слёз лицо Санчи. Девушка гладила коня между глаз и что-то шептала. Молилась. Мушкила прикрыл глаза и прислушался. Вот зашёл Икац. Он размял в руке принесённые листья и приложил их к ране Мушкилы на ноге, заменив прежние пожухлые и пропитанные сукровицей и кровью.

Бертран с Зумаром расположились у дальней стены и вели беседу. Ни Кепы, ни Генцы не было слышно. Присутствие кобылы Мушкила тоже не ощущал. Пока рядом волки, кобылу не стали бы держать снаружи. Двуногому же с острым железом летом волков можно не опасаться. Хищники определяли вооружённого двуногого по запаху. Жир, которым смазывали оружие от ржавчины, соприкасаясь с железом, давал характерный прогорклый запах, хорошо знакомый Мушкиле. Волки его тоже хорошо знали.

«Значит Кепа или на охоте, или пошёл к оставленному лагерю», — пояснил для себя обстановку Мушкила и чуть расслабился, принимая ласку Санчи и прислушиваясь к разговору Бертрана с Зумаром.

— Когда Иисус отправлял своих учеников проповедовать, он не велел им брать с собой ни золота, ни серебра, ни меди, ни сумы в дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха, ибо трудящийся достоин пропитания (1), — втолковывал Бертран Зумару. — Ученики те стали апостолами. В том числе Пётр, основавший Римскую церковь. Видишь ли ты, как следуют заветам Иисуса последователи его апостолов? Что есть десятина? Златая и серебряная утварь на алтарях? Пышные одежды епископов?

Однако Зумар обладал весьма практичным умом. Он возразил:

— Если не брать десятину и пожертвования, то как же строить церкви и монастыри? Как кормиться священникам? Самим землю обрабатывать? А когда же им окормлять свою паству?

Возражения Зумара только раззадоривали Бертрана. Речь его была не очень внятной из-за распухшего лица и разбитых губ, но ему, похоже, сама возможность проповедовать служила обезболивающим.

— Сказано, не заботьтесь и не говорите: что нам есть? Или что пить? Или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и Отец наш Небесный знает наши нужды. Ищите прежде Царства Божия и правды Его, и всё это приложится вам. Не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам заботится о своём: довольно для каждого дня своей заботы (2), — Бертран поднял указательный палец, — Нет у наших священников истинной веры. Маловеры они и не уповают на Господа, потому и не радеют за правду Его!

Мушкила навострил уши. Двуногие всегда сильно переживали по поводу пропитания. Может, потому, что их слишком много? Коню нужна сочная трава и чистая вода, потому изречения Корана у него не вызывали вопросов: «нет на земле ни единого живого существа, которого Аллах не обеспечивал бы пропитанием» (3).

А вот мировоззрению Зумара такая концепция никак не соответствовала. Он жил по принципу: на Бога надейся, а сам не плошай. Зумар не знал, что ответить, но и согласия с Бертраном не высказывал. Расстриге (4) такая реакция была не впервой.

— А есть ли храм в вашем селении?

Зумар отрицательно помотал головой.

— А сколько раз ты ходил в храм? — продолжал задавать наводящие вопросы Бертран.

— Ну, раз в год точно ходим. Когда на ярмарку выбираемся. А то и чаще.

— Вот скажи мне, Зумар, а разве тебе нужен храм, чтобы помолиться Богу?

— Ну так молитвы в намоленном храме лучше доходят, наверное? — неуверенно предположил Зумар.

— Так вы что, в храме у Бога хорошего урожая просите?

Зумар смутился. Он чувствовал подвох в этом вопросе, потому не рискнул ответить утвердительно. Однако Бертран и сам понял.

— Пф-ф! Язычники… О спасении души нужно молиться, Зумар! Покаяние нести за грехи. Эх!.. Ладно. Много ли ты людей знаешь, кому Бог на молитвы в храме ответил?

Зумар удивлённо уставился на Бертрана, пытаясь разглядеть в щёлках заплывших глаз издёвку.

— А отчего так? — продолжал слегка глумиться Бертран, — место же намоленное?

Бертран вовремя заметил перемену настроения Зумара:

— Ты не сердись, Зумар! Я же что хочу сказать? Нет разницы, где ты к Богу обращаешься. Богу все эти храмы, алтари и прочее без разницы. Они у язычников есть и что? Лишь одно имеет значение — душа твоя и Отец Небесный. Ничто эту связь разорвать не может, только ты сам.

Зумар нехотя кивнул, но при этом пристально смотрел на Бертрана. Дураком Зумар не был и видел, куда клонит Бертран, но тот не спешил делать вывод.

— А ещё сказано: никто не может служить двум господам — ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить; или одному станет усердствовать, а о другом нерадеть. Не можете служить Богу и маммоне (5) (6). Тысяча лет прошла, Зумар. За это время можно было уже решить, кому служить: Богу или маммоне?

К разговору уже с интересом прислушивались Санча и Икац.

— Ваша милость, — обратился Бертран к Санче, — ответьте, может ли вассал иметь двух сюзеренов?

Санча подняла удивлённый взгляд на Бертрана — не ожидала от него такого вопроса. Задумалась.

— Вряд ли. От оммажа (7) зависит, но если оммаж с фуа (8), то это будет нарушением клятвы.

— Вот! — поднял указательный палец вверх Бертран, довольный ответом Санчи.

Тут в разговор вмешался Икац. До этого момента он старался избегать Бертрана после его «помилования», но бывший монах никак не проявлял обиду на васков за жестокое обращение.

— Тебя послушать, так богатство — грех!

— Богатство не грех, грех — жадность! — не задержался с ответом Бертран. — Где ты видел богатого, но не жадного?

— Видел! — с вызовом ответил Икац и стрельнул глазами