Батя одного хулигана - Алёна Амурская

Батя одного хулигана

Пролог. Гаранин

Письмо пришло утром, когда в школе ещё было тихо.

Гаранин отключил телефон, разрезал бумагу ножом для писем, прочитал первые строки и застыл, уставившись на них.

«Жень…

Знаю, у меня нет права писать тебе после шести лет молчания. Но жизнь так повернула, что совесть меня всё-таки догнала. Я недавно стала мамой, и только теперь до конца поняла, как подло поступила в прошлом. Тогда мне казалось: вот он, шанс, билет в новую жизнь, ухвати его зубами и не оглядывайся. Уезжала с новым мужчиной в другую страну, с обещаниями, планами… и своим страшным секретом.

Да, у меня шесть лет назад родился ребёнок, сыночек. Он ТВОЙ, я клянусь. Всегда был твоим, потому что я никогда тебе не изменяла. Ты сам меня бросил. А потом я узнала, что беременна, и включила гордость.

Я спрятала его, как ненужную вещь, и сдала в детдом… просто потому, что боялась потерять свой счастливый билет. Хотела забыть, вычеркнуть, сделать вид, что этого никогда не было.

А теперь смотрю на свою малышку и не могу поверить, что когда-то смогла так поступить. Прости меня, если сможешь.

Нашего сына зовут Рома… »

Гаранин перечитал письмо дважды, не моргая.

Затем в третий раз, медленно, будто каждую букву приходилось проталкивать сквозь сжавшееся горло.

Он ТВОЙ сын.

Три слова, которые не вписывались ни в одну из аккуратных папок в шкафу, ни в его железное правило: «Порядок начинается с меня».

В каком-то жутком ступоре Гаранин позвонил по номеру, указанному внизу, и услышал чужой усталый голос через международные гудки.

Его бывшая случайная любовница говорила сбивчиво, будто бежала по ступенькам вверх: родила, поняла, что значит держать тёплую макушку ладонью, и в поздно проснувшемся материнском инстинкте её совесть наконец обрела право голоса.

Она не просила ничего, кроме одного:

- Съезди к нему, Жень... Посмотри, там ли он до сих пор. И если он там… не оставляй его. Пожалуйста!.

После разговора в кабинете повисла тяжелая тишина. Часы на стене отсекали ровные секунды, словно холодные капли.

Гаранин шевельнул желваками, приняв наконец решение. Затем поднялся, сдержанно кивнув секретарю:

- Я отъеду на пару часов, - и вышел в мокрое городское утро.

Фасад детского дома был выкрашен в радостный цвет, который почему-то выглядел немного уныло под серым небом. На площадке скрипели качели, пахло влажной резиной, манкой и хлоркой.

Вахтёрша подняла глаза, увидела дорогое стильное пальто стремительно вошедшего мужчины, оценила его походку, взгляд… и тут же вызвала директрису.

Та спустилась к нему с рекордной скоростью, не задумываясь.

- Евгений Александрович? Как же хорошо, что вы наконец… - она была моложавой и слишком приветливой. Из тех, кто давно научился обхаживать потенциальных почечителей и приемных родителей любезностью. Её голос был мягок, как плед, и липок, как леденец. - Проходите. Я так рада, что родной отец нашёлся.

Гаранин отстраненно кивнул.

Коридор был длинным. Детские рисунки на стенах: нарисованные солнышки без теней, дома без дверных ручек. В воздухе стоял неизбывный аромат гречки, стирального порошка и детского крема. Ему показалось, что пол немного пружинит под ботинками, как линолеум в старых школах.

Похоже, со спонсорами на ремонт в этом заведении туго.

- Документы мы готовы оформить в кратчайшие сроки, - продолжала директриса, ведя его, как дорогого гостя. - Я лично прослежу. Конечно, сначала тесты, опека, формальности… но вы же понимаете, когда речь о родном отце… - Она задержала взгляд на его профиле, улыбнулась. - Редко такие мужчины приходят к нам.

Гаранин взглянул на неё один раз - ровно настолько, чтобы она поняла: он слышит только то, что касается ребёнка, и отвечать сейчас на ее флирт не намерен.

- Где мальчик? - спросил он.

Ромка сидел на подоконнике группы, поджав ноги, и грыз ноготь большого пальца. Коротко стриженный, с косым упрямым вихром. На лице - въевшееся в мимику хмурое недоверие.

Он бросил взгляд на высокого мужчину в дверях, моментально отвёл глаза и ещё крепче вцепился в собственные худые колени. В комнате пахло акварельными красками, а за столом неподалеку девочка старательно рисовала фиолетовую линию по белой бумаге.

- Рома, это Евгений Александрович, - сказала директриса певучим грудным контральто, непрестанно косясь на Гаранина. - Он пришёл за тобой.

- Я никуда не поеду, - сказал Ромка, не глядя. Голос у него был тонкий, но твёрдый. И отчетливо враждебный.

Гаранин стоял с перчатками в руке, слегка согнув локоть.

Он не стал спорить. Если ребёнок в шесть лет говорит „нет“, то это слово исходит прямо из сердца, которое уже успело очерстветь от недоверия к миру.

- Не обязательно ехать сейчас, - сказал он спокойно. - Я подожду.

Рома посмотрел на него исподлобья. Глаза у мальчика были серые, с темными ресницами, смутно знакомые. Гаранин всмотрелся в эти глаза и почувствовал, как внутри что-то отзывается тихим болезненным чувством. Шесть лет назад он не думал о том, что в случайном отеле может начаться чья-то жизнь. Тогда всё было просто: краткая слабость, равнодушное «пока» и память, задвинутая в дальний ящик подсознания.

А теперь этот ящик раскрылся, и в нём сидел мальчик с синяком от падения или чьего-то удара по коленке.

Помолчав, Гаранин спросил:

- Как насчет того, чтобы только посмотреть, куда мы поедем? Не навсегда. В любой момент скажешь «стоп».

- А если мне не понравится? - спросил Рома.

- Скажешь, - ответил он.

Директриса улыбалась слишком широко.

- Евгений Александрович, разрешите пару бумаг… - Она аккуратно коснулась его локтя, как бы случайно. - Мы можем всё оформить буквально сегодня. Для вас - в особом порядке. Я лично могу подъехать к вам после работы и привезти все необходимые документы…

Гаранин уловил её интонацию и слишком