Хозяйка трактира «Старый Ям» - Вивьен Ламур

Хозяйка трактира "Старый Ям"

Глава 1 Мария или Евгения?

Глава 1 Мария или Евгения?

— Мама… Мама, проснись! Пожалуйста…

Сквозь шум в ушах доносился детский голосок. Так похож на моего сына. Но только в детстве. Сейчас Дима уже взрослый, солидный мужчина. Семья, дети. Мои внуки. А этот голосок… Я спала? Но нет… Это было слишком реально.

Теплые маленькие ладошки прижимались к моим щекам. Теребили их, сгоняя остатки сна или что это было? И голос, зовущий так жалобно:

— Мамочка…

Глубокий вдох. В ноздри врывался неприятный запах кислой капусты, жареного лука и чего-то еще… конского навоза? Земли?

Ладошки исчезли. Медленно открыла глаза. И увидела над собой деревянную потолочную балку, почерневшую от времени. Под спиной жесткий, колючий настил. Что-то больно упиралось в бок: камень, сучок.

— Она жива? — откуда-то сбоку донесся еще один писклявый, всхлипывающий голосок. — Алеша, мамочка жива?

— Да, Танюшка, — ответил тот, первый. Уверенный, но напряженный. — Злой дядя ушел. Все хорошо. Мам, давай. Вставай!

Надо мной склонился мальчишка лет семи. Серьезные серые глаза, испуганные и в то же время полные какой-то взрослой решимости. Лицо бледное, в веснушках. Он тянул меня за рукав.

Я попыталась сесть. Мир плыл, в висках стучало. Откуда эти дети? Откуда это страшненькое помещение с глиняным полом, заваленное ящиками и мешками? Сквозь открытые двустворчатые двери бил слепящий солнечный свет, выхватывая из полумрака клубы пыли.

— Мария Петровна! Господи помилуй!

В проеме, затмевая свет, появилась фигурка. Небольшого роста, вертлявая, как птичка. Рыжеватые волосы выбивались из-под пестрого платка, быстрые карие глаза с испугом бегали по мне. Руки, красные от работы, вскинулись к щекам.

— Ну как же так, Мария Петровна! Упали? Ушиблись? Или это Рогожин вас так… — она сквозь зубы выругалась, негромко, но с такой яростью, что даже я, в своем полуобморочном состоянии, уловила смысл. — Ох, чтоб ему пусто было!

Девушка — Груня, промелькнуло у меня в голове со странной уверенностью — бросилась ко мне, ловко подхватила под локоть. Ее прикосновение было твердым и привычным.

— Давайте, давайте, хозяйка, поднимемся. Иван на реке, ловит… А тут такое…

Она помогла мне встать. Ноги подкосились, мир описал дугу. Боль тупо пульсировала в затылке. Я инстинктивно потянулась к тому месту, где гудело. Волосы были влажными и липкими. Отдернула руку и застыла.

На ладони — алая, живая кровь. Но не ее вид поразил.

Это были не мои руки.

Не мои.

Там, где должны были быть возрастные пятна и набрякшие вены, лежала гладкая, хоть и грубоватая кожа. Коротко остриженные, но чистые ногти. Рабочие руки. Молодые руки.

Я перевела шокированный взгляд на свое платье. Темная, поношенная юбка, грубая кофта, поверх — запачканный фартук. Все было чужое, грубое, пахнущее дымом и тем самым луком.

— Мария Петровна? — Груня пристально смотрела на меня. — Голова-то кружится? Может, присесть?

Мария Петровна.

Почему она называет меня этим именем? Я Соколова Евгения Сергеевна. Пенсионерка. Я была на своей даче и только что говорила с сыном по телефону…

Глубокий вдох. Задержка. Сквозь нарастающий внутренний вой в ушах ясно доносился плач девочки, той самой Танюшки. Мой взгляд упал на нее. Хрупкая, светловолосая, с размазанными по лицу грязными слезами. А рядом — Алеша. Он не плакал. Он смотрел. Смотрел на меня с такой смесью надежды, страха и… подозрения. Будто чувствовал, что мама — это не совсем мама.

Выдох.

Я умерла?

Мысль пронеслась ледяной иглой. Упала на даче? Сердце? Тот вихрь из листьев за окном, ослепительная вспышка молнии… А потом — удар.

Реинкарнация? Куда? В прошлое? О господи…

Груня все причитала, осторожно раздвигала волосы на моем затылке.

— Ой, ой, расквасила… Надо ключевой водичкой промыть, тряпицу приложить… Это он, Рогожин-гад, поди? Толкнул?

Ее слова, как ключ, сорвали замок с какой-то темной кладовой памяти. Не моей. Чужой. Теплой, но забитой болью и страхом.

Перед внутренним взором встало лицо. Широкое, скуластое, обветренное. Нос картошкой. И глаза — маленькие, свиные, ярко-голубые, но холодные, как лед в проруби. Он хватал меня за руку, его пальцы, волосатые и короткие, впивались в кожу. Дышал перегаром и злобой.

«Не упрямься, Машка… Долг платежом красен, а твое лицом…»

Я… нет, она вырвалась. Чем-то блеснула… ногтями! Провела по его щеке. Он взвыл, не от боли, а от ярости, что такая посмела. Сильный, грузный толчок в грудь. Невесомость. Удар затылком. Тьма.

А из тьмы выплыл другой голос. Мужской. Ласковый, усталый. Последние слова, шепот на прощание: «Не отдам вас ему… ни за что…»

Михаил. Муж. Покойный муж.

Ой, мамочки…

В моей голове, в один миг ставшей тесной и переполненной, столкнулись два потока. Один — четкий, структурированный: цифры баланса, запах кофе в офисе, голос Димы в трубке, уют дивана на даче. Другой — хаотичный, эмоциональный, плотский: страх перед купцом, ноющая тоска по широкоплечему мужу с добрыми глазами, мышечная память о том, как месить тесто, доить корову, убаюкивать этих вот, плачущих здесь, детей.

— Ничего, ничего, — услышала я свой голос. Он звучал чужим — более молодым, низковатым, осипшим от крика или слез. — Живая я, Груня. Не ори ты так, Танюшу напугала.

Я сама себе удивилась. Эти слова, этот тон — они вышли сами, из глубины того, другого, потока. Из памяти тела, которое теперь было моим.

Сделала шаг. Еще один. Подошла к девочке, которая тут же вцепилась в мой запачканный фартук, уткнулась лицом в складки. Я машинально, движением, отточенным тысячу раз, погладила ее по голове. Рука сама знала, как это делать.

Потом подняла взгляд на Алешу.

— Алеша, — сказала я тихо. Имя само сорвалось с губ. — Что он сказал? Рогожин.

Мальчик выпрямился, сглотнул. В его серых, моих… нет, ее… глазах засверкала та же решимость, что и в голосе.

— Сказал, что через месяц придет. Заберет все. И нас… на завод отдаст, если не отдадим долг. А ты… ты ему сказала, что не отдашь. Ни двор, ни нас. Он и рассвирепел.

Месяц. Долг. Завод. Земля. Конюшни. Огород.

Информация обрушивалась, как обвал. Но странное дело — паники уже не было. Был шок, да. Непонимание. Ужас. Но где-то в глубине, под этим всем, тихо включился холодный, аналитический механизм. Тот самый, что годами сводил дебет с кредитом