Пирин мой - Евтим Евтимов

Пирин мой

«Мир в моем представлении — это поле культурного соревнования между народами»

«Народы — братья, и как братья они должны жить»

«Пирин мой!»

Где родился он, этот клич, отдавшийся эхом у подножия высоких скал? Я ли исторг его из груди своей или ветер, треплющий мне волосы? А может, слова эти пророкотала Бындеришская река, вырываясь из ущелья Пиринских гор? Или прокричал орел, парящий над гранитными утесами?

Тропинка поднимается все выше, к самому небу. Я стою на вершине Вихрен — в царстве ветров и грозовых бурь. Здесь кончаются земные тропы. Дальше можно только лететь.

Передо мной раскинулась Пирин-Планина — вершины и озера, поляны и бездонные пропасти. Кажется, протяни руку — и коснешься каштанов Беласицы, белых валунов Ограждена или вершин Беровской горы. На севере вздымаются Рила и Родопы, а за ними проступают контуры старых балканских гор. Крикни — и тебя услышит вся земля.

Край родной! Широкие поля и высокие горы, далекие и близкие села. Можно всю жизнь бродить по течению Струмы и Месты, можно веками жить внизу, но так и не увидеть по-настоящему мой край, каким он открывается сверху, с Вихрена.

Я шел к нему отсюда, с Пирин-Планины.

Когда-то народный поэт Иван Вазов сказал на этой вершине: «…глянешь ли вверх, видишь бога!»

Я глянул — на горы и долины, на реки и поля и увидел душу своей земли.

А что до бога, то он сошел с небес и сейчас преображает эту землю, ее горы и равнины.

Протянув руки к орлу, я крикнул:

— Пирин мой!

1.

Подгорье — это у западных отрогов Беласицы, под высокими каштанами и стройными яворами. Глянешь, как нижутся одно за другим села — и не можешь налюбоваться этой красотой неописуемой, душой внимаешь напевам горных потоков и не можешь нарадоваться их радости неизбывной, десять раз пройдешь из конца в конец и все кажется, будто упустил что-то. Такое чувство испытывал некогда я в Подгорье.

Так было и сейчас.

Постлали мне в старом каменном доме, прикрытом ветвями разлапистого каштана. Словно разворошенные уголья, мерцали крупные звезды, и мне все казалось, что они вот-вот посыплются на ветви, в комнату. Я даже распахнул окно, так явственно поверил в это чудо. Где-то через несколько дворов заливались соловьи. Их песни до краев заполняли комнату, на душе становилось так хорошо, что я еле удерживался, чтобы не крикнуть:

— Соловушки, милые вы мои!

Мне хотелось заснуть, отдохнуть, забыть все заботы и тревоги. Здесь можно было спрятаться от досадных мыслей и досадных людей, зажить как те люди, которых днем я встречал в поле, — уверенно идущие по земле, такие чистые и светлые, как природа этого края. Тонкий звон мотыг сливался со звуками песни, меж цветущих слив мелькали белые косынки. Журчанью ручья вторили их шаги — торопливые и ритмичные. Все здесь словно сотворено каким-то неведомым мастером. Вроде и нет никакой разницы между людьми и природой, они словно слились в гармоничном единстве — у каждого свое место в этом мире, называемом Подгорье, у каждого своя тропа и своя песня. Сколько силы и красоты в их движениях, как бурлит жизнь при их слиянии!

Не раз пытался я писать стихи о Подгорье, уместить его на листе белой бумаги, замкнуть в рамках четверостиший. Напрасно! Оставаясь в сердце, оно ускользало из-под пера. Годами, всю жизнь я искал его, чтобы уловить его истинный образ.

Чтобы увидеть его таким, каким оно стало сегодня.

Я знал историю. В тот бурный 1014 год в этих местах царь Самуил{1} вел сражения с войсками Василия Болгаробойцы, строил над Струмешницей эти крепости. И случилось самое страшное — ослепление. А потом, когда закончилась трагически эта война, здесь выросли новые поселения — одно другого различней и в чем-то похожие друг на друга. Может, своими жителями. Очевидно, это были потомки тех воинов, которые уцелели, но не смогли уйти, да так и осели в этом краю, среди лесов — у подножия этих высоких гор. Видно, с тех пор их села носят такие необычные названия, и каждое из них связано с легендой.

Коларево — село, в котором когда-то располагался обоз Самуиловой армии (кола — по-болгарски телега, воз). Ключ — место, где были окружены в результате предательства воины Самуила. Скрыт — это название, пожалуй, происходит от болгарского слова скрыб — скорбь о погибших и ослепленных. Окрестности этих сел до сих пор носят страшные названия — Вадиочница — место, где каленым железом выжгли глаза 14 тысячам пленных; Мыртвилница — место захоронения. Есть и один овраг, который называется Сухая река. Я никак не мог представить себе эту сухую реку. И действительно, что это за река без воды, а значит и без зелени на берегах, без песен?! Открыл я ее спустя годы, когда побывал в этих местах с известным нашим писателем Димитром Талевым. На старой разбитой двуколке мы объезжали село за селом, поляну за поляной, крепость за крепостью. Глаза писателя наполнялись невидимыми слезами, с трепетным волнением рассматривал он каждый след, оставшийся со времен Самуила, каждую груду камней.

Тогда-то мы и увидели тот овраг.

— Сухая река, — подсказал проходивший мимо пожилой дровосек. — Рассказывают, что в те времена наполнилась река кровью, а потом пересохла.

Мы постояли на краю оврага, спустились на его дно, сухое, устланное камнями и песком. Затем двинулись вверх, откуда, должно быть, когда-то брала свое начало река.

— Слышишь, поэт, река идет, — прошептал Димитр Талев.

Я прислушался. Было тихо. Только вершинами каштанов играл ветер. И вдруг мне почудился отдаленный рокот реки, доносившийся словно из-под земли, из горных глубин, из глубин истории того страшного часа. Я словно увидел реку, которая катила свои прозрачные воды вниз, к Струмешнице, и пела чистые песни, увидел, как она вдруг померкла, когда был ослеплен первый воин. Сейчас ее называют Сухая река. Сухой лог — и люди правы. Мы стояли на берегу, и эхо веков, тревожа душу, доносило до нас