Пирин мой - Евтим Евтимов

— Слепая река…

Может, он был прав. Тогда, вместе с воинами Самуила ослепла и эта река. Ей никогда уже не катить свои светлые воды, дающие полям живительную влагу. Никогда уже нам не радоваться ее пенистым струям и серебристым рыбкам, мелькающим на дне, словно маленькие молнии.

Она высохла.

Ослепла.

Я видел, как волнуется Талев, как прикасается к каждому камешку, словно к открытой ране. Взяв прутик, он разрыхлил им землю и сказал:

— Если бы можно было слезами наполнить реку, чтобы она потекла снова, я бы плакал всю жизнь!

Мы двинулись к Струмешнице. Двуколка подскакивала на каменистой дороге. Сухая река текла перед нами. Думаю, что впоследствии Талев описал свою встречу с одной из трагических рек в нашей истории.

Сейчас я один шел Подгорьем, но постоянно чувствовал присутствие писателя. С тех пор здесь все преобразилось. От села Беласица до Габрене раскинулись бескрайние массивы фруктовых садов и табачных плантаций, а у подножья горы выросли новые живописные села. Хотелось, чтобы он снова был рядом и мы путешествовали на той разбитой двуколке, снова искали дух нашего героического прошлого, открывали его в мыслях тех, кто жил в этих местах, сросся с этой землей и навсегда остался с ней. Осенью, говорил я себе, когда поспеет единственный в этих местах сорт винограда, который называют «пармак», залезу на самую старую лозу, срежу самую большую гроздь и отнесу ему на могилу. Виноград такой крупный и сладкий, что трудно объяснить, откуда он взялся в этих местах. Как и тогда, виноградные лозы растут на открытых местах, обвивают старые деревья, поднимаются вверх и под листвой их свисают крупные грозди. Протяни руку и рви, сколько хочешь.

Присутствие Димитра Талева я чувствую всюду. Направляюсь к крепости, а он уже наверху — стоит там, смотрит, как ее последние защитники поливают со стен кипящей смолой ромеев, как мечут последние копья и прыгают прямо в глубокий ров.

— Где ты их видишь, бай Димитр? — кричу я, но он словно не слышит.

Разговаривает со стражами болгарского царства, присев рядом с ними, ощупывает их оружие и не спускает с них изучающих глаз.

По крайней мере, мне так кажется.

Когда мы шли широким подгорским полем, нам часто встречались крестьяне из окрестных сел. Он останавливался, беседовал с ними, спрашивал о том, о сем. Потом он неожиданно сказал:

— У крепости тебе хотелось, видно, знать, с кем я разговариваю. Мне кажется, я видел там этих людей, работающих в поле, с ними я и беседовал там, наверху, на стенах крепости.

Я шел Подгорьем один. В последний раз мы виделись с писателем в конце того грустного лета, когда он был уже тяжело болен. Он расспрашивал о Подгорье, о Трайчо, продавце бузы из Петрича, его однокашнике и наказывал мне: если случится заглянуть в родные края, непременно побывай в крепости.

— Ведь это наша, болгарская святыня, — сказал он.

Потом свершилось страшное, непоправимое. Я пришел проводить его в последний путь. Он лежал с закрытыми глазами, а мне все казалось, что это жуткий сон. Или что он просто прикрыл глаза, вспоминая пережитое. Так хотелось, чтобы он поднял тонкие веки, встал и снова сказал:

— Ну, в путь.

Мы двинулись, но только в разные стороны. Он уходил в землю, становился ее частицей, а я снова шел сюда, к этой земле, которая была в моем сердце и которую я никогда не забуду. Особенно те могилы времен Отечественной войны недалеко от крепости, которые мы увидели тогда, в ту нашу поездку. Помню его слова:

— Как воины Самуила, они погибли здесь, но не предали своего отечества.

Собрав на берегу реки букетик из простых полевых цветов, от сбрызнул его водой и положил на могилу в знак вечной памяти.

Я шел Подгорьем один, но писатель был здесь — жизнью своих героев, своей жизнью. Его шаги все так же отдавались эхом среди этих холмов, в этих зеленых туннелях, и я невольно ждал, что он вот-вот постучит в дверь и войдет.

Я вспомнил случай, который чуть было не ускользнул из памяти. Мы шли прямо через поле. Где-то неподалеку тяжелый трактор вспахивал слежавшуюся землю. Скрежетали о гусеницы машины дробящиеся камни, время от времени она натужно гудела, но продолжала работать. Поднимала борозду за бороздой, выворачивала сухие, цепкие корни. Мы вышли на пашню. Перед нами расстилалось огромное поле, вытянувшееся в поречий Струмешницы. Димитр Талев нагнулся, взял горсть земли и долго держал ее на ладони. Я не понимал, что он разглядывает — земля как земля.

— И все-таки другая, — он протянул мне ладонь. — Посмотри. Не такая, как посреди нивы. Эта пестрая — в ней и камни, и корни дерна. Значит, здесь проходила межа и эта земля с межи. Как пройдет трактор во второй раз, перепашет, тогда она смешается с другой, сольется со всем полем. Так навсегда исчезает чересполосица.

В то время все ждали от писателя, что он напишет роман о нашей современности, о переменах в жизни простых людей. Даже говоря о высоких художественных достоинствах его произведений, высказывали такие пожелания. И тогда, когда он держал на ладони горсть земли с межевой полосы, я подумал, что возможно он действительно приступит к произведению на современную тему, и сейчас эта тема кроется в горсти свежевспаханной земли, и может, именно Подгорье выведет его на новую творческую тропу.

Горсть подгорской земли… Не помню, говорил ли где-нибудь писатель о ней, да это и не так важно. Сейчас, когда прошло столько лет, мне кажется, что он как бы завещал мне не забывать родной земли, потому что все начинается с нее. Или, быть может, он хотел спросить, знаю ли я, что рождала и еще может родить такая вот горсть земли.

Я видел Подгорье, новое, неповторимое. Оно превратилось в плодородную долину, в долину будущего. А на той горсти земли, которую показывал мне тогда Димитр Талев, наверное выросло новое дерево, пустило корни и сейчас протягивает тонкие ветви к звездному небу.