Казнь протопопа Аввакума - Кирилл Яковлевич Кожурин

К. Я. Кожурин

КАЗНЬ ПРОТОПОПА

АВВАКУМА

Историческое расследование

*

2-е издание, электронное

© Кожурин К. Я., 2022

© Юрченко К. А., дизайн обложки, 2023

© Оформление,

ООО «Издательство «Евразия», 2023

История вопроса

и вопросы Истории

Августин Блаженный, задаваясь вопросом о смысле Священной Истории, писал в знаменитом трактате «О граде Божием»: «Итак, два града созданы двумя родами любви: земной — любовью к себе, дошедшею до презрения к Богу; небесный — любовью к Богу, дошедшей до презрения к себе. Первый полагает славу свою в самом себе, второй — в Господе. Ибо тот ищет славы от людей, а для этого величайшая слава — Бог, свидетель совести. Тот в славе своей возносит главу, а этот говорит Богу своему: Ты, Господи... слава моя, и возносяй главу Мою (Пс. 3, 4). Тем правит похоть господствования, в этом служат друг другу по любви. Тот любит в своих лучших людях свою же силу, а этот говорит: Возлюблю Тя, Господи, крепосте моя! (Пс. 17, 2)»{1}. В извечном противостоянии двух градов видел блаженный Августин таинственную основу и смысл всемирной истории — историю борьбы божественного и мирского.

Один из двух дошедших до нас автографов «Жития» протопопа Аввакума, находящийся в составе так называемого Пустозерского сборника И. Н. Заволоко и являющийся четвертой и последней авторской редакцией этого бессмертного произведения, содержит в своей вступительной части любопытный отрывок — это так называемая геометрическая притча аввы Дорофея из его 6-го поучения «О еже не судити искренему» («О том, чтобы не судить ближнего»):

«Положи ми круг быти на земли, якоже начертание некое обло, от прехождения остна, глаголетжеся свойственне остен, еже посреднее круга, даже до остна. Положите убо ум ваш во глаголемое: сей круг разумейте ми быти мир, самое же, еже посреде круга, — Бога; стезя же, яже от круга идущая и до среды путия, сиречь жития человеческая, поелику убо входят святии к среде, желающе приближитися Богу, по равеньству входа близ бывают и Бога, и друг другу, и елико приближаются Богу, приближаются и друг другу; и елико приближаются друг другу, приближаются к Богови. Такожде разумейте и отлучение: егда бо оставят себе от Бога и возвратятся на внешняя, яве есть, яко елико исходят и удаляют себе от Бога, толико удаляются друг от друга, и елико удаляются друг от друга, толико удаляются и от Бога. Се таково есть естество любве: поелику убо есмы вне и не любим Бога, потолику имамы отстояние кождо ко искреннему. Аще ли же возлюбим Бога, елико приближаемся к Богу любовию, яже к Нему, толико соединеваемся любовию к ближнему, и елико соединеваемся искреннему, толико соединеваемся Богу. Бог да сподобит нас послушати полезная нам и творити я, а не гневатися друг на друга, ниже яритися»[1].

Остальная часть листа авторской рукописи занята рисунком Аввакума, который иллюстрирует притчу аввы Дорофея и сопровождается следующими надписями: в центре круга охристой краской иноком Епифанием написано слово «Бог», около пяти фигур, изображенных в круге охристой же краской написано «святый»; около двух верхних фигур вне круга — «Паисей патриарх сребролюбец продал Христа и Макар льстец, бабо<еб> (далее обрыв листа)»; около трех нижних фигур вне круга: слева — «Павел сый митрополит», в центре — «Окаянный митрополит, бабо... (окончание слова замазано чернилами), патриарх, удаливыйся от Бога», справа — «Архиепископ Иларион».

В данном случае и блаженный Августин, и авва Дорофей, и протопоп Аввакум по-разному говорят об одном: любовь к Богу и ближнему — это основной императив человеческой жизни и основное ее предназначение. И жизнь, и смерть Аввакума являют собой ярчайшее подтверждение этой главной евангельской заповеди.

В посланиях, отправляемых Аввакумом из пустозерского заточения, из земляной ямы к единомышленникам и духовным чадам, поражает особенность, подмеченная еще одним из первых его биографов В. А. Мякотиным, особенность, вообще присущая всей жизни огнепального протопопа — как человека и как духовного отца. «Как в догматических и полемических произведениях Аввакума выступают наружу его недюжинная эрудиция и диалектические способности, как его проповедь и поучения отличаются своей простотой, меткостью наблюдений и энергией выражения, так в наставлениях, обращенных им к ближайшим своим ученикам, крупную характерную черту составляет глубоко-любовное отношение к ним, поразительная деликатность в обращении с чувствами человека. Он так мягко и нежно дотрагивается в этих случаях до душевных ран человека, так умеет соединить порицание и даже наказание с ободрением и поддержкой, что в нем пришлось бы признать замечательно тонкого психолога, если бы для объяснения этой нравственной чуткости у нас не имелось более простого пути в признании его человеком с богато развитой духовной организацией, с глубоко любящим сердцем»{2}.

Автограф Аввакума с карикатурами на никонианских архиереев

Даже осуждая своих духовных чад за тяжкие грехи и налагая на них суровую епитимью, Аввакум вместе с тем заботится о том, чтобы в их душах не поселилось уныние — еще более страшный грех. Подобное отношение, несомненно, привлекало к Аввакуму многих, и многие, видя такие отношения духовного учителя и учеников, обращались к отстаиваемой ими старой вере. «Насколько резкие обличения «никонианства» и смелая проповедь привлекали людей к расколу, настолько же эти заботы об учениках, нежность в обращении с ними, деликатное врачевание душевных скорбей их, вся эта особая чуткость к страданию другого человека должны были прочными узами приковывать к Аввакуму сердца его учеников»{3}. Так некогда первые христиане служили для язычников примером истинной любви, и многие язычники, видя такую нелицемерную любовь христиан друг к другу, принимали новую религию.

* * *

14 апреля 1682 года, в Страстную пятницу, в заполярном городе Пустозерске вместе с единомышленниками и соузниками — диаконом Феодором, иноком Епифанием и священником Лазарем — в деревянном срубе был сожжен выдающийся русский писатель и религиозный деятель протопоп Аввакум. Что же послужило причиной этой страшной казни «пустозерской четверицы»?

До сих пор не найдено официального царского указа, осуждающего на казнь пусто-зерских страдальцев. Возможно, такого письменного указа не было вовсе, а было лишь устное распоряжение царя или патриарха. Отсутствие подобного указа, а также других документов