Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Мудрый Энгельберт

Как бы ни был проницателен человек, ему не постигнуть всего зла, которое он творит.

Ларошфуко

Глава первая

ИОАНН С ПРИВЕТНОЙ ГОРЫ

Даже предвзято настроенный человек — и тот должен засвидетельствовать, что в 1918—1923 годах жизнь в Праге, да и любом другом чешском городе, била ключом. Бурно развивалось всякого рода предпринимательство, бойчей шли дела в учреждениях, на фабриках и заводах, взбодрились торговля и ремесла. Встречая порой косые взгляды, все-таки шагнули вперед науки и искусство — эти последние, впрочем, служа более забаве и украшательству, не столько приумножали материальные блага, сколько их поглощали. Сочинение романов и стихов, статьи в журналах и газетах как на общезначимые, так и на узкопрофессиональные темы, рисование масляными красками, кладбищенские промыслы, библиофильство, театральные постановки, лекции с показом расцвеченных фотографий, музыка — и не только симфоническая, но и легкая, духовая, — все давало пищу благодарной, восторженной душе, изголодавшейся за бесплодные годы войны.

Однако фонтанирование идей и раскрепощенность действий, ставшие возможными вследствие недавних исторических перемен, — не слишком ли вначале пьянят? Не затопит ли половодье чувств холодную пирамиду разума, который один лишь ведает, сколь необходимо сердцу быть в ладу с головой? И не полезно ли прислушаться к голосу того угрюмого ворчуна, который нетерпение считает детской чертой, а спешку — дурным правилом, ибо в атмосфере суматошной возни трудно вызреть плодам духа; более того — они гниют на корню и становятся добычей червя.

Да, шума и суеты в то пятилетие хватало!

Сколько споров и азарта, кропотливого труда, пробных шагов и обсуждений, собраний, резолюций, голосований! Сколько планов переустройства и зажигательных речей, несгибаемой решимости и жесткого напора! А беспрерывные, до поздней ночи, заседания в различных комитетах и секретариатах, неумолчные телефонные звонки, беготня, ходатайства! Каких трудов стоило вышколить персонал, сколько нанесено официальных визитов, дано поручительств, торжественных обещаний, принято отвергнутых позже постановлений! И сколько передумано бессонными ночами — в корне изменить то, не упустить это, да чтобы все разом, немедля уладилось.

Лишь будущие поколения оценят, какие грандиозные и почетные задачи решались во благо общества: задачи пионерские, реформаторские, организационные, насущные и непреходящие. Сколько проведено всяческих кампаний, посвященных контрибуции, радиофикации, гербовым сборам, субсидиям, депозиту и таможенным пошлинам! Чего стоило добиться автономии и собственной исполнительной власти! Как много сделано по усовершенствованию исправительных заведений, пастбищ, питомников и игральных карт! По части шахт и пробирных палат! Эксгумации, электрификации, проституции! А еще более — в отношении богаделен, приютов и целесообразного использования старых шпал!

Мать-Прага сняла национальный праздничный наряд, подпоясала кожаный фартук, взяла в руки кузнечный молот и принялась за святое дело. Она била по наковальне день и ночь напролет, зимой, весной, летом и осенью, так что в том пражском цеху годами никому даже вздремнуть не удавалось.

На месте тихих городских окраин, где за последними домишками и обветшалыми хозяйственными строениями испокон веку колосились хлеба да на обглоданных склонах холмов шелестели пучки чахоточной растительности, где со времен первых чешских королей ржавели в земле цедилки и подойники, выросли новые, красивенькие кварталы.

Материнское лоно кровоточило.

На Вацлавской площади кружились людские потоки вперемежку с грохочущим транспортом, экспедиторскими фургонами, грузовиками, груженными кирпичом, с подводами и ручными тележками, которые волокли, впрягшись в лямки и оглобли, тощие подмастерья.

Пршикопы и Национальный проспект стали главным руслом, по которому, громко ропща, в тесноте и давке, медленно двигалась толпа, огибая трамвайные остановки и развороченные тротуары. Автомобили притормаживали, досадливо гудя в образующихся пробках, будучи вынуждены тащиться следом за трамваями, что, подобно поршням механизма, пробивали путь механизированному стаду, заполонившему все уличное пространство.

Кругом, куда ни бросишь взгляд — строительные леса, многоэтажные дома, груды щебня, кирпича, песка, мусору, труб. И всюду что-то копают, выбрасывают глину, что-то закладывают в траншеи, сочленяют, затем засыпают землей и утрамбовывают. Наконец дорогу мостят, после чего принимаются снова выковыривать камни и бурить землю.

Старые дома, случалось, исчезали за одну ночь, а вместо них возводились дворцы банков, ссудных касс, крупных магазинов с пассажами, автоматами, кино и барами. Тут же расположились магазины мебели, линолеума, светильников, ковров со своими мастерами, конторами, выставками образцов, готовые обставить квартиру молодоженов или зал для представительства многочисленных новых исполнительных комитетов.

Какой-нибудь сельский житель, который в течение многих лет по приезде в Прагу заглядывал в излюбленный винный погребок или пивную, вдруг обнаруживал, что на том месте их нет; направляется он по знакомому адресочку к родственникам, а они уже в том доме не живут.

И куда же переехал теперь его куманек, у коего он десятилетиями находил ночлег? На Просек или на Малешице, на Глубочепы, Йинонице, Сельце или Воковице?

Улиц появилось столько, что ни постовые, ни магистрат при всем желании не могли разобраться. В истории нации не обнаружилось достаточного числа выдающихся людей, чьи имена можно было бы увековечить. Географических названий, и даже цифр не хватало.

Никакой наш порыв, имеющий истоком личный интерес, не обладает той вдохновляющей энергией, что рождается из сверхчувственной близости людей, способных угадать единомышленника по взгляду.

Люди не щадили себя ради высоких целей. Они кидались в раскаленное горнило, дабы огонь в кузнице пылал еще сильней. Топили печь собой, увлекая друг друга, а уж кто сам подворачивался под руку, того всем миром заталкивали туда без лишних слов и сожалений. Они беззаветно отдавались общественной деятельности, теряя представление о времени и пространстве.

Они были угольями и золой.

Горы добровольно расступались перед ними.

Реки сами возводили себе мосты.

А куда же подевались тоскующие скрипки и рыдающие окарины? Мечтательные флейтисты превратились в каменотесов и рудокопов; они работали сдельно, в поте лица: кто глубоко под землей, кто в кессоне, кто на горной скале.

Продираясь второго октября 1918 года сквозь толпу на Национальном проспекте и дыша, как загнанная лошадь, репортер, что пишет эти строки, заметил стоящего на четвертой ступени лестницы Национального театра мужчину в егерской форме, в коричневом ворсистом пальто и бархатной шляпе, украшенной зеленой лентой.

Прямая осанка, желтые замшевые перчатки, шотландские спортивные гольфы, лицо, гармонично соединяющее в себе мягкие женские и решительные мужские черты — признак удачного супружества… Все заставляло предполагать, что перед вами стоит в задумчивости провинциальный помещик, приехавший в Прагу выяснить, как сложится судьба его имения.

Репортер прошел мимо, завернул было за угол, на набережную Влтавы, но передумал и двинулся