Мудрый Энгельберт - Яромир Йон

Он увидел, как мужчина в егерской шляпе степенно направился через улицу к книжному магазину Топича, затем выбрался на Перштинский перекресток к Мустку, пересек проезжую часть, пошел по левой стороне Вацлавской площади и исчез в гостинице «Золотой гусь».

Спустя некоторое время он появился вновь, перекинув через одну руку плед, а в другой держа старомодный чемоданчик, в чехле из вощеного полотна.

«Иоанн с Приветной горы! — осенило репортера. — Человек из горного края. Из чешских, а скорее из моравских лесов. С мягко круглящихся холмов, рассыпанных на карте нашей родины, как церковные зеленогорские картинки».

Мужчина шел по улице Пршикопы.

Он не спешил. Не раз останавливался у многочисленных витрин, где красовались то фарфоровые сервизы, то ящички с набором ножей, то книги, то модели дамских шляпок.

«Да, да! — все более утверждался в своем мнении репортер. — Человек этот достоин похвалы в той же мере, что и порицания; он способен утешить и выбранить, приласкать, но также и ударить, ибо самому ему довелось на своем веку сразиться с больно кусающимися тварями».

Приятный пожилой господин переходил в это время Гибернскую улицу, забитую трамваями и машинами. Посредине улицы он попал в затор. Заскрипели тормоза какой-то машины. Привстал в кузове грузовика сидевший на бочках мужчина с кнутом в руках. Высунули головы из кабин водители таксомоторов. Замерли три ручные тележки. Замер трамвай.

Река транспорта присмирела и расступилась.

Иоанн с Приветной горы размеренным шагом ступил на тротуар и вошел в здание вокзала.

Уличный транспорт снова слился в единый поток.

«Чудеса! — сказал себе репортер. — Этот Иоанн, апостол Господа Бога в одежде егеря, обладает волшебной силой. Он способен укротить наш взбудораженный мир».

Иоанн с Приветной горы подошел к кассе.

Репортер встал за его ворсистым пальто. Так он узнал, что Иоанн купил билет второго класса на пассажирский поезд до Тврдиц, с доплатой за скорый до Ческой Тршебовы.

Однако прежде, чем наш репортер приобрел перронный билет, мужчина пропал из виду, затерявшись в вокзальных помещениях, битком набитых солдатами и пассажирами всех национальностей, населявших Австро-Венгрию.

Потом он увидел голову апостола в предпоследнем вагоне набиравшего скорость поезда.

Лицо Иоанна с Приветной горы прощально глядело на Прагу.

«Дети! Любите друг друга!»

Репортер поспешил в гостиницу «Золотой гусь», чтобы записать имя егеря в свой блокнот.

Имя это, торопливая карандашная запись, стиралось от соприкосновения с разным мусором — трамвайными билетами, приглашениями и визитными карточками.

После нового, 1919 года полустершееся имя в отслужившем свое блокноте было зачеркнуто красным карандашом как минутный каприз воображения. Замысел показался уже неинтересным в сравнении с такими куда более значительными событиями, как разнообразные торжества, банкеты, бурные собрания, концерты, театральные постановки. Впору, как гончей, только за новостями охотиться!

Кто бы мог в эту эпоху общей лихорадочной деятельности, когда сын-пражанин забывал об отце-пражанине, брат о брате, муж о жене, вспомнить какого-то егеря, стоявшего в задумчивости на какой-то лестнице?

Весной 1920 года репортерский блокнот выпал из ящика письменного стола вместе с грудой листков. Бумаги веером разлетелись по комнате. Блокнот остался лежать подле стула.

Его хозяин пришел домой поздно вечером, усталый, и, сев писать статью «О необходимости откровенной критики наших взаимоотношений», заметил на полу раскрытый блокнот с именем лесника.

Была полночь.

В ту минуту вдруг раздался удар грома, так что задрожали стекла окон.

По пустынной набережной Влтавы бешено промчалась грузовая автомашина.

Репортер сидел прислушиваясь. Ничего! Одни лишь трамваи шныряли туда-сюда, как сурки.

Он поднял блокнот с именем, которое просто лезло ему в глаза.

В памяти возникла прямая фигура мудрого, благородного человека в одежде егеря, его движения, напоминающие жесты священнослужителя во время обряда, его радостное, просветленное лицо.

Брамин!

В запыленную пишущую машинку заправлена отработанная, военного времени, лента. Вставлен лист коричневатой бумаги военных лет. И пальцы принялись отплясывать на клавиатуре свой ритуальный танец.

«Кто ходит в непорочности, тот ходит безопасно; а кто превращает пути свои, тот будет наказан…»

Зазвонил телефон.

— Да… Сейчас… Невероятно! Бегу!

Репортер схватил пальто, шляпу, сбежал по лестнице и выскочил на улицу.

Этой ночью он уже не пришел домой.

Три дня торчал в пишущей машинке лист бумаги:

«Кто ходит в непорочности…»

На четвертый день репортер вернулся. Листок с треском был извлечен из машинки, скомкан и брошен в корзину.

Появились иные заботы.

Мужчина в одежде егеря был забыт на долгие годы. Старые адреса в блокноте теряют смысл при великом переселении народов. Номера телефонов вызывают только злость. Пусть канут в небытие условленные с друзьями встречи, на которые не хватило времени!

Случайно затронувший воображение репортера лесной человек обратился в пылинку.

…Снесен марианский столб. Наложены аресты на крупные поместья. Рашин[1] проводит финансовую реформу. Покушение на Крамаржа[2]. Штефаник[3] разбился на аэроплане неподалеку от Братиславы.

Особенного внимания заслуживали визиты иностранных гостей.

Генеральный директор «Монтаверке», могущественный австрийский промышленник, господин Франц Риттер фон Тобиш выехал с грустно притихшего Северного вокзала из Вены в Прагу. Глядя на город из окна гостиницы Шроубека, что на Вацлавской площади, он сказал:

— Noch nicht da gewesen! Es scheint, die Tschechen sind sehr tüchtig![4]

С этими словами господин фон Тобиш задумчиво надел очки в золотой оправе и до поздней ночи расхаживал по комнате, диктуя что-то своему секретарю. Он беспрерывно курил одну сигару за другой и вел переговоры по телефону со своей главной конторой в Вене.

В пятилетие 1918—1923 годов жители Челаковиц, Давли, Вшенор и Лодениц, расходясь около полуночи из трактиров, с депутатских совещаний, из спортзалов «Сокола», с собраний пожарных и других обществ, непременно останавливались на улице, чтобы молча поглядеть на громадное зарево, освещающее темное небо над тем местом, где была кузница — Прага.

Глава вторая

ПОЗНАЕМ РОДИНУ

Весной 1923 года, в апреле месяце, в силу благоприятного стечения обстоятельств у репортера выдался свободный день — слякотный, впрочем, и дождливый, — когда он смог наконец разобрать вороха своих рукописей.

С раннего утра привратница выносила бельевые корзины, доверху набитые бумагами и газетами.

И тогда снова вынырнул старый, заброшенный блокнот.

И вновь мыслями репортера завладел образ того незнакомого человека.

Он срочно отослал привратницу домой, к мужу и детям, отключил звонок у входной двери, сел за письменный стол и принялся торопливо набрасывать биографию незнакомца.

Постепенно, словно из бесформенного комка глины, начали проступать черты человеческого характера. Робко забрезжила судьба рода, история юности, любви, различные события последних лет, середины, начальной поры жизни этого человека — вразнобой, наугад, вперемешку, без видимой связи и смысла, подобно стелющемуся