И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Быков Д. Л. И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3

Чингиз Айтматов

Московская презентация нового романа Чингиза Айтматова «Когда падают горы» собрала толпу поклонников. Айтматов был и остается самым бесспорным авторитетом среди среднеазиатских прозаиков. Что говорить, советская власть любила похвастаться результатами своей культурной политики и раздувала несуществующие величины, но и в шестидесятые, и в семидесятые все понимали: автор «Белого парохода» и «Материнского поля» получил место в литературе не по национальной квоте. Киргизия дала писателя мирового масштаба. Айтматов молчал пятнадцать лет — немудрено, что его новый роман интерпретируется на все лады и продается стремительно.

— Московская презентация — что говорить, вещь хорошая, много друзей, много молодежи, что изумило меня особенно, и даже детей, которых, видимо, привели поглазеть на живого писателя; но в Питере за два часа разошлась тысяча книг — такого результата я и в советские времена не упомню.

— Почему вы с таким упорством убиваете главных героев?

— Ну, не всех, не всех. А Едигей?

— Он, думал я, погибает при взрыве в пустыне...

— Нет, я никогда не осмелился бы убить Едигея. Они бегут втроем — человек, верблюд и собака, — насмерть перепуганные запуском ракеты, но никакого вреда она им не причинила. Что касается трагических финалов — я не хозяин своим сюжетам, так складывается фабула, а сказитель не отвечает за сказание. Корни, наверное, в детстве — бабушка рассказывала сказки, я слушал и думал, что они народные. На самом деле, как я потом понял, в большинстве случаев она импровизировала. Там герой проходил тягчайшие испытания, нередко погибал — но потом воскресал обновленным. Подвести его к главному испытанию и гибели я могу, но воскресить — нет, потому что это мне неведомо. Это за пределами жизни — а значит, и книги. Я остаюсь реалистом, пусть с приставшим определением «мифологический» или «поэтический». Реализм не умер, чего бы ни говорили. Я остаюсь сторонником медленного эпического повествования, отступающего от реальности, но не корежащего ее. Выпендриваются пусть молодые, я не против, в добрый час — иногда получается симпатично...

— Но в «Венной невесте» — это второе название нового романа — выбор человека обозначен просто: убить или быть убитым.

— В предельной ситуации так оно и есть, я иллюзий не питаю и вам не советую. Эти предельные ситуации продолжают возникать в жизни, и тут не отвертеться от выбора. Все потому, что Вечная невеста — украденная истина — остается недоступной, как в легенде. Если бы люди услышали плач Вечной невесты, ежеминутное взаимное мучительство прекратилось бы, конечно. Но ее голос сегодня заглушает слишком многое.

— Кстати, легенду о Невесте вы сами придумали? Как и манкуртов?

— Не совсем, она основана на киргизских горных поверьях. Что касается манкуртов, тут я вовсе ничего не выдумывал. Чингисхан в любой момент ожидал восстания, боялся его — в любых диктатурах внутреннего врага боятся больше, чем внешнего, — и ему нужны были живые машины, без чувств, без памяти. Ведь манкурт лишен не только воспоминаний о доме — его личность стерта вообще, осталась одна ненависть. Смысл легенды — не только в необходимости помнить свои корни, как ее интерпретировали тогда. Смысл в том, что власти — особенно такой, как неутомимая и абсолютная власть Чингисхана, — не нужны люди. А уж как она стирает в солдатах личное — тут есть разные способы; есть чудовищно жестокий способ, описанный в романе, когда человека подвергают пытке, а есть сравнительно мягкие, когда тебя оболванивает масскульт. Герой «Невесты» именно на этом и теряет возлюбленную, Айдану, которая из оперной певицы превращается в кумира стадионов.

— Мне всегда казалось, что написание таких отчаянно-жутких страниц, как та же легенда о манкуртах или финал «Парохода», должно быть физически трудным; что вы вообще пишете мучительно...

— Ну, мне гораздо мучительней было бы писать так называемую легкую литературу — это было бы насилие над собой, а оно невыносимо. Мне кажется, в литературе мы переживаем тот неизбежный — и часто целительный — опыт страдания, без которого личность не может состояться. Так вот, лучше его переживать именно в процессе чтения или письма. Тогда уже не обязательно подвергаться этим испытаниям в реальности. Писать мне бывало трудно, но никогда — противно.

— У вас впервые появился герой-террорист — имени его, боюсь, мне не выговорить...

— Таштанафган, что же тут сложного? Таштан — афган...

— Вы тоже, как многие российские чиновники, считаете, что у террориста нет идеологии, а только корысть или злоба?

— Нет, это распространенное и опасное заблуждение. У большинства террористов идеи как раз наличествуют, и террор, в общем, — пусть уродливый, страшный, но ответ на реальную проблему. Проблема эта — все увеличивающийся разрыв между богатством и бедностью, цивилизацией и дикостью, и не замечать его нельзя. В романе богачи из арабского мира — между прочим, с высшим европейским образованием, — лощеные, красивые, даже и доброжелательные молодые люди едут охотиться в горное селение. И то, что они там видят, — это все ведь не выдумано. Это реальность нищеты и унижения, когда единственным способом для населения заработать свои гроши становится организация таких охот. На барсов (но барсов уже мало осталось) или на горных баранов, которых у нас называют «Марко Поло» — потому что Марко Поло их первым описал. Террорист — всего лишь человек, отказавшийся терпеть. Легко провозгласить его орудием абсолютного зла, но попробуйте понять, каким гигантским расколом вызвана проблема. И противостоять террористу в результате приходится тому главному герою, ради которого и написан роман, — всех спасает одинокий человек культуры, аутсайдер, по сути. Ему одинаково враждебны все — и власть, и богачи, и новые хозяева; ему физически нет места. Но спасение только в нем.

— Вы тоже, кажется, чувствуете себя иногда старым, изгнанным из стаи барсом, с которым у вас сравнивается герой?

— В печальные минуты — да. Но такое самоощущение не особенно плодотворно. Ничего, этот барс еще поохотится.

— Вы опубликуете когда-нибудь давно обещанный роман «Богоматерь в снегах»?

— Это книга трудная, она о сталинизме, и чтобы найти старые