И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Восточного Иерусалима заинтересован весь мир. Здесь возможен международный патронат, возможны другие варианты — но в любом случае надо договариваться. Именно Восточный Иерусалим, на который претендует Палестина, — главный пункт разногласий. А второй — возвращение палестинских беженцев. В истории Израиля, когда ее пишут евреи, всегда целомудренно обходится вопрос о том, почему эти беженцы бежали. Получается, что они добровольно оставили свои земли. А уходили они потому, что их гнали.

— Слушай, вопросу о беженцах больше 60 лет. Израильтяне утверждают, что они с самого начала настаивали на совместном государстве, что протягивали руку дружбы, что беженцы уходили по призыву арабских лидеров, — тут невозможно договориться...

— Но нужно. Мой друг, палестинец, человек богатый, влиятельный и хорошо известный в Европе, пишущий и печатающийся на многих языках, — говорил мне, что под Хайфой находятся могилы его предков, что вернуться туда он мечтает и не может, и таких множество. Почему право евреев вернуться к Стене Плача более священно, чем право арабов жить около своих святынь? Кстати, с богатыми палестинцами Израиль готов договариваться. Им продают землю, их пускают... В любом случае надо начать переговорный процесс: это единственный путь к прекращению обстрелов израильской территории. Война в любом случае эту проблему не решит. Это Восток: у каждого убитого есть сыновья, братья, родители, — они не простят. Те, кто сегодня поддерживает Израиль, всего лишь заинтересованы, чтобы на Ближнем Востоке был законсервирован — и периодически тлел — вечный очаг большой мировой войны.

— Кстати о катастрофах: чем, по-твоему, чреват кризис для России? Возможны ли политические перемены?

— Прежде всего о кризисе: недавно мы в газете «Завтра» готовили разворот на эту тему, беря ее максимально широко: кризис в экономике — вещь локальная, мы говорим и о философском, и о социальном, и Гейдар Джемаль дал емкую и, по-моему, очень утешительную формулу: человек — это и есть кризис. Он всем недоволен, ему всего мало, он раздираем противоречиями — мир был бы без нас довольно спокойным местом, но смысл ему придаем мы. Кризиса бояться не надо: это нормальное состояние мира.

Что касается России, серьезных угроз в политическом плане я не вижу — оппозиции нет, поддержки у нее нет тоже. В экономике я не специалист, но ругаемый всеми Кудрин накопил пристойный ресурс — не только в деньгах, но и в инвестициях. Теоретически мы должны эту ситуацию пройти без социальных потрясений — особенно если власть вовремя ограничит не в меру ретивых работодателей, устраивающих в стране безработицу ради экономии собственных средств. По большому счету угрожает одно: территориальный раскол.

— На Сибирь и все остальное?

— Не только. Тут надо примерно представлять стратегию Запада в отношении России: в ее распаде по большому счету не заинтересован никто, но в величии и стабильности — тоже. Нужно постоянно поддерживать хрупкий баланс: одной рукой играть на властолюбии и жадности региональных элит, другой рукой осаживать их. Элиты эти у нас отличаются феноменальной беспринципностью и жадностью — нет ничего проще, чем поманить их западным признанием. В свое время так обрабатывали Лебедя: ты хозяин Сибири, чего тебе слушаться Кремля! Будут устанавливаться прямые контакты — минуя Москву, — будут приглашать на форумы и прочие мероприятия, бессмысленные, но помпезные... Но все это — исключительно для того, чтобы поддерживать напряжение. В серьезном, подлинном распаде никто не заинтересован хотя бы потому, что передел в этом случае окажется катастрофическим для всего мира. Интересно: что было спокойней для Запада — Туркмения, мирно входящая в состав СССР, или Туркмения, в которой борются за влияние враждебные корпорации? Я потому и думаю, что распад СССР был следствием его собственных центробежных сил, а никак не коварным заговором: Запад был заинтересован в ослаблении соперника, а не в его развале. Это же, грубо говоря, по-новому все делить, стрелки забивать, братвой рисковать...

Проблема в одном: у власти нет кадров. Тут резерв не просто исчерпан — его с самого начала почти не было: долгие годы запретов, растления, беспринципности сделали свое. В стране не было публичных дискуссий, кроме как в узком диссидентском слое. Выросло поколение, у которого были одни ценности — материальные; сегодня по-настоящему убежденных государственников, в особенности на местах, — практически нет. Власть боится пропускать во власть людей, хоть в чем-то убежденных: они кажутся ей менее надежными, чем простые исполнители. Наша беда не в отсутствии денег, а в отсутствии смысла.

— Интересно, а сам Путин — человек с убеждениями или просто главный чиновник?

— С Путиным интересно: история сама наделила его убеждениями и смыслами. По происхождению своему он — человек из спецслужб, а спецслужбы рулят идеологией главным образом с помощью оперативных мероприятий. Но он, для начала, человек очень неглупый. Глупого бы повалили. Посмотри, кто ему противостоял: Таня, Валя, Боря, Вова, Миша — люди очень и очень серьезные. И могущественные. Он талантливо ссорил одних, заигрывал с другими, обещал третьим — и за два года переломил ситуацию. У него есть система взглядов, понимание границ, за которые нельзя отступать, — хотя он и прагматик по преимуществу. Но одиночество его — вещь очевидная, я не знаю, на кого он может опереться: задействовано, по-моему, большинство однокурсников...

— И что делать стране, в которой нет смыслов?

— Проговаривать их. Сейчас у нас идеальное время для того, чтобы вести широкую общественную дискуссию, вырабатывать терпимость к чужому мнению, формулировать новые понятия... Надо открыто признать, что либеральная эпоха кончилась...

— Так тут и признавать нечего.

— Нет-нет, в том смысле, что и левые, и правые — все уже одинаково устарели. Мы все еще живем в ситуации постмодернизма, а ее давно нет. Деление на консерваторов и демократов — опять-таки неадекватно и старо. Нужно новое, оно уже вокруг, но мы еще не знаем его по имени. Научиться спорить, а не клеймить, думать, а не размахивать клише, читать, а не искать ссылки в Интернете...

— Напоследок хочу тебя спросить уже как историка религии: насколько верны шансы митрополита Кирилла стать Патриархом?

— Не думаю, что они стопроцентны, но это и не принципиально. Кто бы ни стал сейчас Патриархом, не будет ни лучше, ни хуже.

2009