И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Можно ли говорить о возрождении отечественного кино? То есть, наверное, можно, если все говорят...

— Никакого возрождения нет. Будут две хорошие картины в год, потом ни одной, потом четыре. Это все равно что говорить о существовании в мире могучей голландской кинематографии. Есть два-три хороших фильма, но явления, индустрии — не наблюдается. С Америкой мы в ближайшее время конкурировать не сможем по двум причинам. Первая: нет того уровня жизни, при котором кино начинает окупаться. Чтобы зрелище — настоящий блокбастер — принесло прибыль, достаточно дорогие билеты должна купить половина страны. Вторая: катастрофическое падение профессионального уровня. О какой индустрии можно говорить, когда я не могу добиться, чтобы титры не прыгали? В советское время активно работали примерно полсотни сценаристов. Ради того, чтобы появилось два сценария высшего класса, двадцать запускалось в работу, а двадцать шло в корзину, на доработку, в очередь... Был контекст. Было с чем сравнивать. Думаю, что величайшие мастера Возрождения не в последнюю очередь состоялись потому, что им было так тесно: Рафаэль и да Винчи находились в одном историческом пространстве, подзаряжали друг друга, соперничали. У нас сегодня ничтожно мало профессионалов. Тянуться не за кем.

Во всем мире кино стало чем-то вроде компьютерной игры. Подражать этому или соперничать с этим мы пока не в состоянии. Будем делать то, что умеем, в тех масштабах, в каких получится.

— Вообще что вы сейчас планируете делать?

— Не знаю. Одно могу сказать — надоело закапываться в историю, реконструировать прошлое. Хочется снять кино про то, что сейчас, снять — и отчасти понять, потому что это и есть мой способ понимать.

— Как вас не отвратил от кино опыт отца, который столько намучился с простоями? Он ведь всего шесть картин снял, хотя и стал классиком. Неужели вы не испугались подобной судьбы?

— А зачем ее драматизировать? Это очень относительное понятие — простои. Допустим, Дюма написал двести романов, а Булгаков — три. Конечно, если бы Булгаков прожил более благоприятную жизнь, он мог написать их пять. А мог и не написать. Я склоняюсь к мысли, что каждый человек делает столько, сколько хочет. И если действительно чего-то хочет — остановить его нельзя. Скажем, отец мог переживать из-за того, что «Сталинград» в итоге получил Озеров, а ему снять не дали. Значит, недостаточно хотел — иначе все равно снял бы такую картину. Правда, была у него одна идея, неосуществимая в шестидесятые годы. Он хотел снимать фильм о Христе. Вот этого ему, конечно, не дали бы ни при каких обстоятельствах. И мне жаль, что он такую картину не сделал.

А вообще я ценю все его фильмы, но по-настоящему люблю первые два. «Сорок первый» и «Балладу о солдате».

— То есть?! А «Трясину»?!

— А «Трясина» оставляет меня более или менее холодным, хоть это и хорошее кино. Мне кажется, он не добился тут настоящего сопереживания. Он однозначно осудил этого дезертира и его мать, а надо было снимать кино, любя и этого мальчика. Я все-таки сторонник того, чтобы в любом персонаже выискивать: за что бы полюбить?

— Отец любил ваши картины?

— Он успел посмотреть все, кроме последней, и они ему нравились. Правда, сценарий «Вора» не понравился — он в силу возрастных причин начал идеализировать прошлое, и его смущал такой герой. Но в фильме Машков его убедил.

Он меня воспитывал... тем, что не воспитывал. Он со мной разговаривал, очень серьезно. И друзья его, конечно, которые бывали в доме. Он редко дружил с режиссерами. Зато у нас бывал в доме философ Карл Кантор, бывал Александр Зиновьев, пока не уехал за границу и не стал там марксистским ортодоксом... Вот это все и воспитывало, ненавязчиво.

— Что вам понравилось в кино за последнее время?

— «Мой сводный брат Франкенштейн» Тодоровского-младшего. Хотя, мне кажется, он все еще работает не в полную свою силу, заставляя себя быть холоднее, чем он есть. Вот «Страна глухих» — тут он не стеснялся. «Долгое прощание» Урсуляка — неровная, но сильная картина. «Свои» Месхиева.

— Почти ничего не известно про вашу личную жизнь.

— Насколько интимные подробности вас интересуют?

— Ну, хотя бы — сколько вам лет, кто жена, кто дети? Продолжают ли они династию?

— Мне пятьдесят семь лет. Моя вторая жена — довольно известная сценаристка Маша Зверева. Дочери... Не знаю, в какой степени они продолжают династию. Одна занимается ребенком. Другая тоже занимается ребенком, но несколько меньше. Так что не знаю насчет династии, а жизнь продолжается.

2005

Максим Шевченко

Максим Шевченко — историк, политолог, религиовед, теле- и радиоведущий, чья программа «Судите сами» остается одним из немногих дискуссионных клубов на современном отечественном ТВ. У Шевченко в либеральных кругах устойчивая репутация фундаменталиста, даром что его регулярно приглашают на «Эхо Москвы». Мне всегда приятно брать интервью у людей, которых регулярно называют людоедами, провокаторами и фанатиками. На их фоне моя репутация еще ничего, хотя сегодня в России почти невозможно высказать мнение, за которое тебя немедленно не записали бы в фашисты — не с той, так с этой стороны. Шевченко занимает в оценке ближневосточной ситуации радикальную позицию, с которой я сам во многом не согласен. Но он по крайней мере знает историю вопроса и верит в то, что говорит.

— Как тебе живется в образе людоеда?

— В Израиле много людей, считающих людоедом любого, чья позиция хоть на йоту отличается от их собственной. К этому привыкаешь.

— И все-таки: почему желание евреев защитить свое национальное государство вызывает такой протест — и в мире, и в ООН, и у тебя?

— Есть разные способы защиты, и вдобавок я не назвал бы Израиль национальным государством. Это пока еще попытка выстроить нацию на спорной, а если называть вещи своими именами, то и чужой территории. Еврейство в строгом смысле слова — не нация, это глубокое религиозно-мистическое мировоззрение и особая общественная функция, по крайней мере со времен рассеяния. В большинстве стран, где селились евреи, это было своеобразное посредничество между