И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Видел. А вы?

— Я тоже. Как раз хочу вас попросить мне рассказать, про что там.

— Понятия не имею. Совсем не понял. Но если ей нравится — пусть играет. После того как она оставила танцы, ей казалось, что она сможет без этого обходиться — без игры, актерства и так далее. Оказалось, что нет. Теперь снимается. Выбирать особо не приходится — у нас фильмов почти нет, а Спилберг что-то не звонит вторую неделю...

— Кино, кстати, и вас использовало далеко не на полную мощность.

— Можно сказать, не использовало вовсе: мешал эстрадный штамп. Мне в жизни предлагали считаное число ролей. Первый раз — Алла Сурикова, в картине, называвшейся тогда «Профессионал жизни». Сценарий мне показался вялым, я стал предлагать свои варианты — не подошло. В результате вышел фильм «Искренне ваш», где сыграл Соломин.

— Я его раз десять смотрел, там играет мой идеал Вера Глаголева. Не понимаю, как можно было отказаться с ней сниматься.

— Надо было смотреть на нее, а я смотрел на сценарий. Потом был фильм Досталя «Маленький гигант большого секса», где я тоже предлагал свои поправки, — мне казалось, что история несколько глубже, чем у нас получается. Это ведь не просто про оголтелого женолюбца, который в конце концов влюбляется в лилипутку. Это про мужчину, который любой ценой должен себе доказывать, что он есть, что жив, — потому что после столкновения с властью, с Берией, которое у него там было в начале, он перепугался навеки и стал полным импотентом во всем. Собственно, любая встреча с властью именно это с людьми и делает. Надо было снимать про то, как вся его жизнь превращается в бешеный, даже и физиологический реванш за это... Но сняли как сняли — я не в претензии. С тех пор в кино вообще ноль, я уже и не мечтаю.

— Вы говорите про эстрадный штамп — а уверены вы сами, что он над вами не будет тяготеть в серьезной работе?

— Вы мои театральные роли видели? Наполеона в «Морковке для императора», «Ужин с дураком»?

— Нет, увы.

— Ну, о чем тогда говорить... Я на одном настаиваю: чтобы в роли был юмор, сколь угодно жесткий. Но это не потому, что надо мной тяготеет эстрада. Это потому, что мой жанр — трагифарс, я его люблю, я не верю в возможность серьезной и глубокой драматической роли без этой иронической подкладки. Вот сейчас Трушкин собирался ставить Саймона, «Узник второй авеню». И не поставил, и, может, слава богу. Потому что пьеса и так не ахти как весела (и не ахти как хороша, между нами), а в его трактовке и вовсе мрачна до чрезвычайности. И этой второй фарсовой ноты, столь мне нужной, я там не увидел. Мебель из этой постановки мне пригодилась в странной такой затее, которую я два раза уже сыграл и буду еще, — «Я вспоминаю».

— Почему там жанр обозначен как «неконцерт»?

— Потому что концертов больше не будет. Эстрадная деятельность для меня закрыта. Я и это-то сделал в безвыходной ситуации, когда надо было срочно закрывать дыру в репертуаре. И это действительно не концерт — это я комментирую отрывки из старых монологов, кинокадры и фотографии. Мне вообще вдруг понравилось работать с экраном. Это хорошая возможность органично существовать на сцене, потому что от партнеров, должен вам признаться, я смертельно устаю. Бывают счастливые исключения — Чурикова, например, но это случай единичный. Обычно мне очень трудно попадать в тон с другим человеком, и человек этот совсем не моего плана, — ну, выматывает, словом. А здесь я и не один, и вместе с тем...

— Идеальный случай из анекдота — «Я и я».

— Нет, конечно. Это именно что не совсем я. Это возможность заочного взаимодействия. Черт его знает, я даже обдумывал спектакль о спиритическом сеансе, где герой вызывает разных людей и они появляются на экране. Замечательные могли быть возможности, я сам бы их всех играл в записи, а вживую взаимодействовал бы с ними на сцене, — но загвоздка в том, что на сеансе они являются незримо. Значит, опять все тянуть одному, а один человек на сцене утомляет — это главная проблема моноспектакля...

— Тут вы правы абсолютно. Даже новый спектакль Гришковца «Плюс один», при всей любви к нему, высидеть трудно.

— Гришковец — человек очень одаренный, но с самого начала до такой степени перехваленный, что я восхищаюсь уже самим фактом его существования на сцене и в литературе. Любой другой после такого беззастенчивого раздувания давно бы с ума сошел, а он продолжает работать и адекватно к себе относиться. Но моноспектакль — особенно для нынешнего зрителя, привыкшего к бешеному темпу и постоянным попыткам его смешить, — это действительно уже фантастика; ладно, я придумал другую штуку. Есть некий старец, ну, не совсем старец, человек в годах, он собирается жениться. Дает объявление. Приходят претендентки. Включена скрытая камера. Он с ними разговаривает, потом отсматривает все это дело и комментирует. Ну, допустим: входит Ахеджакова. Он ее там угощает, потом смотрит и сам с собой — то есть перед залом — комментирует: как жрет, господи, как она жрет! Этак меня сожрет! У другой — еще что-то, третья подходит, но иногородняя, ну и так далее, вся галерея. Заказал пьесу хорошему автору. Пьеса получилась без яиц. Будь у меня сейчас нормальный литературный материал, я бы нашел форму взаимодействия с видеорядом на сцене, но где мне этот материал взять — понятия не имею: сам писать не буду, не мое дело.

— Вас не тяготит работа в этом здании? Все-таки Театр эстрады — в Доме на набережной, известно, что там творилось, кто в нем жил и как из него уводили...

— А вас не тяготит жизнь в этом городе? Все же здесь происходило, не только в Доме на набережной. Кремль опять же... Мне кажется, что мистика, которая здесь, может, и была, — давно уже расползлась по всей стране: нет уголка, где не творилось бы подобного. У меня с этим домом связана своя мистика, судьба меня сюда заталкивала с десятилетнего возраста. Я