И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

не так и это произвольно... Для нас война двенадцатого года — уже почти Троянская. И для моих детей Великая Отечественная воспринимается так же. Поэтому фактические претензии будут занимать только специалистов, а зритель будет верить художественной истине. И мне кажется, она там есть. Хотя делалась эта картина дико тяжело — тут ведь тоже почти не осталось профессионалов, в батальных съемках. Кажется, у Бондарчука на «Войне и мире» больше было людей, которые разбирались в тогдашних пушках и ружьях. А наше поколение, которое еще играло в войну, было последним, для кого все эти танки и самолеты были конкретикой. Точность была в другом — в подборе людей. Тут Досталь сработал, я считаю, идеально.

— Раз уж заговорили о Достале и о сериалах — не могу тебя не спросить о «Завещании Ленина». Шаламов ведь был революционер, троцкист даже. Для него Ленин — во многом анти-Сталин. В сериале же получилось, что Сталин как раз выполнял завещание Ленина, что они близнецы-братья, — очень антиреволюционная получилась вещь. Ты это отношение разделяешь? Как ты относишься к Ленину и соратникам?

— Как к убийцам.

— Вот прямо так?

— Вот именно так. Надо называть вещи своими именами. Они убили страну. Когда я представляю, что могло бы здесь быть, если бы не эти поколения замученных; когда я думаю, сколько Толстых и Мусоргских не родилось из-за красного террора, а потом сталинского террора, а потом распада всей этой их пирамиды... У нас впереди именно распад, мы живем в нем, и — страшно сказать — я уже не хочу ассоциировать свое будущее только с Россией. Потому что не вижу у России внятных перспектив. Сделала это все русская революция и ее последствия.

— Или сделала, или продлила, иначе распад случился бы раньше. Ленин, как мне кажется, пытался нащупать выход из круга, и мотивы у него были не людоедские...

— Когда взрывают городового, мне совершенно не до мотивов. Мне неважно, читал ли террорист «Что делать?» и много ли над этой книгой думал. Судить надо по факту, а факты таковы. У России были разные перспективы развития — в том числе и распад, и возрождение, и революция, и эволюция. В историческом тупике Россия была уже не к семнадцатому, а к 1861 году. Но при выходе из тупика есть развилки. Гибель туда входила как один из сценариев, но были варианты. Ленин все эти варианты отсек. В результате страна надломилась бесповоротно, и ни ты, ни я не знаем, останется ли она на карте в прежнем виде.

А насчет высоких целей Ленина... Я видел людей, облеченных властью. Разных. И честно говоря — ничего, кроме личных амбиций, я за ними не вижу. В какие бы тоги они при этом ни рядились. Особенно если к амбициям добавляется драма малого роста — ой, извините.

— Но неужели, если уж совсем честно, ты бы не примкнул к большевикам году этак в восемнадцатом?

— А это сильно зависит от возраста. Вспомни толпу на тунисских, на египетских площадях — она состояла в основном из юношей. Молодежь всегда хочет социальных перемен, это часть ее борьбы за выживание, за самоутверждение в мире. Хорошо, если у нее при этом есть кое-какое образование и сдерживающие центры; беда, если есть одна дикость и жажда реванша. Лет в двадцать — может быть, как знать, но лет в тридцать — ни при каких обстоятельствах я не был бы с Лениным.

— Слушай, а ленинское бескорыстие тебя не привлекает?

— Но и Сталин был абсолютно бескорыстен! Желание быть живым Богом — какая же тут корысть? Нет, чистота помыслов — как раз любимый аргумент убийц. Чистые руки, горячее сердце... выжженная земля...

— Кстати, а как Балабанов тебе объяснял роль твоего строителя Города Солнца в «Грузе 200»?

— Балабанов никогда ничего не объясняет.

— Но сценарий он дал тебе почитать?

— Дал, как без этого? Но когда сценарий прочитан, операторы должны снимать, а актеры — играть. И в центре всего этого — безумно раздраженный Балабанов, потому что все делают не то, что он видит. Картина у него всегда в голове. Это кино совершенно визионерское — он просто реализует свое внутреннее зрение. А поскольку влезть в его голову никто не может, все играют как могут.

— И ты этого мечтателя, в общем, выдумал?

— Актерски — да.

— И он тебе не объяснил даже, что связывает твоего героя с этим маньяком?

— Некие внутренние обязательства, которые он как идеалист не может преступить.

— Это сложные были съемки?

— Психологически — сложные, да.

— В сцене выпивки с историком вы пили настоящий самогон?

— Нет, конечно.

— А как это можно так сыграть?

— Ну, у меня большой опыт.

— Кино-то великое, между прочим.

— Да, рискну сказать, что это великое кино. У меня растут двое детей — восемь и девять лет. Так вот, когда они спросят — чем ты, папа, всю жизнь занимался? — я покажу им несколько картин: «Серп и молот» Ливнева, «Нелегал» Фрумина, «Перегон» Рогожкина. И «Груз 200» Балабанова.

— А «Обитаемый остров»?

— «Остров», пожалуй, нет. Впрочем, они его и без меня посмотрят.

— А тебе не обидно, что тебе всю жизнь предлагают довольно мрачных персонажей? Ты мог бы, кажется, блеснуть в чем-нибудь веселом...

— Был печальный опыт. Я сыграл у такого режиссера Полынникова в картине «Обнаженная в шляпе», ставшей лидером проката в девяностом, кажется, году. Я там искал родинку на попе у героини. Ну и как-то этот опыт меня охладил. Я понял, что я не комический актер.

— А театральных проектов у тебя нет?

— Я формально артист театра Ленком, куда меня пригласили на «Льва зимой», но спектакль состоялся без меня. Как и без Морфова, который это начал и потом исчез, а заканчивал Панфилов. Я не могу год сидеть и ждать роли, не могу работать в самой театральной конструкции, потому что, страшно сказать, не очень люблю, когда на