И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Показаться через два месяца. Четырехмесячного! Телячьей печенкой! Но протирали и кормили, и через два месяца он сказал: «Ну, совсем другое дело». А дальше — массаж ног, потому что ноги были колесом. А дальше — бабушка Янина Адольфовна, педагог, оставила работу и занималась только внуком. Из-за этой бабушки я шестнадцать лет прожила в семье первого мужа — когда давно уже никакой семьи, в общем, не было. Но Сережа рос, и учился, и знает наизусть сотни стихов, и говорит по-английски, и ему 53 года. Если бы он не был болен, он был бы, думаю, гением, — но он и с лишней хромосомой полноценней иных здоровых. Я помню, как незадолго до смерти мне позвонил Олег Ефремов и попросился вдруг на мой ежегодный хаш — 1 января, когда приходят все желающие. «Можно, Ия?» — «Угадай с трех раз». Он пришел, уже задыхаясь, сел за стол, обратился к Сереже. «Здравствуй, Сережа!» — «Здравствуйте, Олег Николаевич». Это его поразило — он не думал, что мой сын его узнает. Тут же предложил ему играть юродивого в «Годунове». Вот, говорит, Сережа, приближается год Пушкина — будем вместе с тобой учить его стихи. И Сережа, глядя на него влюбленными глазами, читает: «Была та смутная пора, когда Россия молодая, в бореньях силы напрягая, мужала с гением Петра». Он знает наизусть всю «Полтаву». Вот тут я впервые за многие годы увидела сильно изумленного Ефремова.

— Как он учит стихи? Со слуха?

— Он читает их постоянно. Однажды за общим столом — он всегда за общим столом, я никогда не прячу его, и посмел бы кто-нибудь мне это посоветовать! — он вдруг сказал: «Нам маму Ию не понять, аршином общим не измерить, у ней особенная стать — нам в маму Ию нужно верить».

Никого, однако, не хочу обманывать. Мне было очень трудно. Но зато я смотрю на свою жизнь без отвращения и стыда, а это кое-чего стоит. Я молю Бога только, чтобы он меня и Сережу взял одновременно. Ни мне без него не жить, ни ему без меня.

— У меня остались два вопроса, которые я давно мечтал задать, но стесняюсь.

— Стесняетесь? Вы? Это Фурцева в свое время, узнав, что я снимаюсь в «Кроткой» и должна лететь на фестиваль в Чили, а меня не отпускают со съемок, — возмутилась: «Саввина? Кроткая? Пусть летит!»

— Почему вас зовут Ия?

— Тайна. Театр абсурда. Но имя меня сильно выручило: на только что отделившийся от филфака журфак поступали 12 медалисток. Медалисты тогда экзаменов не сдавали — только собеседование. Надо было кого-то отсеивать. Выходят первые медалисты — в ужасе: их спрашивали периодизацию истории китайской компартии. Мы своей-то не знали... Собеседование у меня принимал Сергей Стыкалин, в будущем известный историк русской сатиры. Он сначала спросил о любимом поэте. Я ответила: Маяковский. Предложила почитать. Маяковский произвел некоторое впечатление — в пятьдесят третьем году его называли немногие. Тогда он спросил: а почему вы Ия? Я честно ответила, что никогда этим не интересовалась. Ладно, сказал он, приходите завтра. Я пришла — и узнала, что зачислена. После этого уже нельзя было не спросить маму — что, собственно, она имела в виду в 1936 году? Она ответила гениально: «Я сначала хотела назвать тебя Светланой. Ты была очень светленькая — глаза, волосы... А потом я подумала: вдруг потемнеет? И решила, что лучше Ией». И до сих пор — ей 99 лет — я не могу добиться более ясного ответа.

— Но вы не потемнели...

— «Глазки серо-голубые, каждый добрый, вместе злые», — сказал Гафт. Вот фотография — тут мне четыре года. Я называю ее «Эльза Кох». Действительно, очень беленький и очень злобненький ребенок.

— И еще я хочу про Пятачка: как вышло, что вы его озвучили?

— Один из заместителей Пырьева посоветовал Хитруку взять меня консультантом, когда он снимал «Винни-Пуха». Я эту книгу всем цитировала — Заходер мне ее с очень славной надписью подарил, и я немедленно выучила ее наизусть. «Ну какой я консультант? Давайте я вам лучше сделаю Пятачка». Я долго думала, как его сделать, и поняла, что он должен говорить с интонациями моей любимой Ахмадулиной — «Кажется, дождь собирается»... Только надо будет ускоренно промотать. А озвучивать мультфильмы очень трудно — вы же не видите картинки, ее потом подкладывают. И мы с Леоновым, лучше которого я, наверное, никого не знала, — являли удивительную пару: он стоял перед микрофоном, собранный и трагический, как Гамлет, и повторял: «Куда идем мы с Пятачком — большой-большой секрет...» А рядом я хрустальным голосом Беллы говорила: «Ты похож на медведя, который летит на воздушном шаре». Белла не обиделась. Она позвонила и хрустальным голосом сказала: «Спасибо, что подложили мне поросенка, а не свинью».

2011

Алексей Серебряков

Алексей Серебряков — один из самых знаменитых актеров современной России. И при этом едва ли не самый таинственный. Потому что играет он сильных, суперменистых и зачастую страшных, а в душе у него нечто совершенно иное, интеллектуальное и мечтательное, и любим мы его именно за этот фон. Потому что иначе вся брутальность ничего бы не стоила.

Только что Серебряков снялся в «Иванове» Вадима Дубровицкого — картине по Чехову, принципиально камерной, почти трехчасовой и не самой простой для просмотра. Идет она в Москве даже не третьим, а двадцать пятым экраном — в трех кинотеатрах. Но залы — битком, и исполнитель главной роли заново подтверждает класс. В разговоре Серебряков являет то же удивительное сочетание жесткости — и даже злости — с точным и тонким умом.

— Совершенная загадка, почему Дубровицкий предложил тебе Иванова. Я бы не удивился, если б доктора Львова, но этот вечно мучающийся интеллигент...

— Ну, может быть, посмотрел что-то из моих серьезных картин. «Нелегала» Фрумина.

— Не имевшего проката, кстати.

— Да. Но кому надо — посмотрели.

— Я помню споры вокруг этого фильма: он пародия все-таки, или...

— Фрумин сумел обмануть всех: продюсерам он объяснил, что это кино про шпионов. С экшном, возможными перестрелками и