И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

к самому Университету, — я по-прежнему горжусь и по-настоящему благодарна не тем, кто поздравляет меня с днем рождения, а тем, кто звонит в Татьянин день. Когда начался театр, я сразу для себя решила, что писать отрицательные рецензии теперь не имею права, и писала только о том, что мне нравилось. После статьи о Юрском великий театровед Бояджиев сделал мне самый драгоценный комплимент: не знаю, сказал он, какую там даму с собачкой сыграла Саввина, но статья ее образцовая.

Ну вот, а с середины семидесятых, видимо, ничто не нравилось мне в достаточной степени.

— Кстати о «Даме с собачкой». Вы рассказывали как-то, что когда надо было заплакать в кадре, вы прочли про себя Цветаеву — «И была у Дон Жуана шпага», — и слезы тут как тут. Откуда вы это знали в шестидесятом?

— И этот ваш вопрос напоминает мне ситуацию, когда в гостях у того же Бояджиева я услышала, как сосед по столу заговорил по-английски, и поразилась: «Вы так знаете английский?!» Сперва было оглушительное молчание, потом хохот — сосед этот был Аникст, главный советский шекспировед. Откуда мы знали? Сразу после переезда в Москву — я ведь была девочка из деревни, хоть и с золотой медалью, которую тогда зря не давали, — я мучительно стеснялась провинциальности среди всех этих блестящих людей, и любимым моим местом в городе стал Армянский переулок с его Исторической библиотекой. Там я находила Цветаеву — еще в журналах. Потом мне принесли переписанный от руки «Конец Казановы». Вообще многие удивлялись, что я знаю стихи, — хотя я-то как раз удивляюсь, когда не знают. На «Даме с собачкой» прославленный оператор Москвин из-за сердечного приступа не успел снять натуру и выстроил улицу в павильоне — лучше всякой натуры. Я в дилижансе, сцена с Баталовым. Баталов говорит: сейчас я тебе для нужного настроения прочту стихи, которых ты не знаешь. И начинает: «Из-под гребня тяжелого смотрит женщина в шлеме, запрокинувши голову вместе с косами всеми». Я — продолжая: «А на улице жаркая ночь сулит непогоду и расходятся, шаркая, по домам пешеходы. Наступает безмолвие, но по-прежнему парит, и по-прежнему молнии в небе шарят и шарят...» Он — Хейфецу: «Уберите это чудовище из дилижанса, я не могу иметь с ней дело!» Сразить меня Пастернаком не вышло.

— Почему вы — такой литературный человек — никогда не выступали с чтецкими программами? Я несколько раз слышал, как вы читаете стихи, — это было очень сильно и ни на что не похоже.

— Такой театр на сто мест, если бы он был, никогда бы не пустовал. Там артисты могли бы читать любимое, то, к чему лежит душа. Я хотела бы прочесть, скажем, Высоцкого — я знаю, как это читать, совсем не так, как он пел! Что можно было бы сделать из «Яка-истребителя»! Я и Цветаеву хотела бы читать — меня Юрский однажды спросил, почему я этого не делаю. А не делаю потому, что негде. Я читаю себе, вслух, то, что подходит под настроение: мне хватает.

— И что подходит сейчас?

— «Подруга милая, кабак все тот же. Все та же дрянь красуется на стенах, все те же цены. Лучше ли вино? Не думаю: не лучше и не хуже. Прогресса нет. И хорошо, что нет».

— Вы рассказали анекдот про погромы, а сейчас ведь многие их боятся — не только национальных, но и вообще. Накопилось многое. Этот страх обоснован, как вам кажется?

— Отвечу вам другим анекдотом, подлинным: это разговор соседки с домработницей, который я услышала. Фира Соломоновна рассказывает: «Я ничего не говорю, я просто для сравнения фактов. Мы были бедная семья, нас было шесть девочек, Шурка, но у каждой было к Пасхе новое платье. Я ничего не говорю, просто сравнение фактов, у нас была бедная семья, но у каждой девочки своя комната...» Наконец Шурка не выдерживает: «А погромы?» Что же, философски отвечает Фира Соломоновна, да, погромы. Но кого убили, тех уже убили, а кто жил, тот жил как человек... Вот пока большинство будет думать так — «кого убили, того уже убили, а остальные живут как люди», — будут и погромы.

— Но почему все это терпят?

— Знаете, развелось очень много храбрых, любящих поговорить о рабской природе народа. Где-то я прочла омерзительную фразу: даже если бы русского продали в рабство, он умудрился бы не работать... Это все тоже — разговоры «требующих». Почему терпят? А попробовали бы вы не терпеть Сталина! О, я посмотрела бы на вас. Никто не терпит, иначе давно ничего бы не было. Все, что здесь делается хорошего, делается из сопротивления.

— Простите меня за этот вопрос, но я спрошу о вашем сыне Сергее Шестакове.

— Я никогда ничего не скрываю и от этой темы не ухожу. Напротив.

— Вы не отказались от дауна, вырастили его, доказали, что он может быть полноценным членом общества, счастливым человеком, художником. Почему этот пример не переломил ситуацию, не изменил отношения к проблеме вообще?

— А кто об этом знает?

— Многие, по-моему.

— Немногие, во-первых, а во-вторых — что же, я не осуждаю тех, кому это бремя не по силам. У меня самой в жизни была минута слабости. Когда Сереже было семь, я узнала, что есть отличная лесная школа под Москвой, и захотела отдать его туда. Человек, которому я позвонила, — я часто забываю фамилии, но эту запомнила на всю жизнь, Чинцов, — спросил: «Вы хотите отказаться от ребенка?» — «Нет, что вы, как вы могли подумать...» — «Тогда не отдавайте его никуда и никогда». Так я и сделала.

Сережу спас профессор Сперанский, знаменитый педиатр, проживший 96 лет и бывший московской легендой. Я понесла к нему четырехмесячного сына, наслушавшись разговоров о том, что такие дети к четырем годам не умеют сидеть и редко доживают до двадцати. Сперанский взял Сережу на руки и ушел с ним на сорок минут — как можно сорок минут осматривать младенца, не представляю, что уж он там выслушивал-выстукивал, — и вернулся со словами: «Вам будет очень трудно, но, думаю, вы справитесь». Поначалу прописал одно: покупать на рынке печенку, протирать и кормить.