И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

т. д. А он вообще режиссер из породы шаманов: он знает, что ему нужно, а больше никто не понимает. Он бьет в бубен и ждет, что пойдет дождь. Продюсер видит только бубен. Никаких гарантий дождя нет. Но чаще так получается, что он все-таки идет. Продюсеры и зрители ждали «Мертвого сезона», а он снял ностальгическое, гомерически смешное, прелестное кино, на котором человек, помнящий семидесятые, будет плакать, смеяться и думать. Про идиотизм спецслужб, про наивных и несчастных людей, про сельский идиотизм, про все вместе — и с огромной нежностью, обеспечиваемой, думаю, тем, что он сейчас в Америке живет. Кино это было на «Закрытом показе», но обсуждение, правду сказать, мне ничего не прибавило.

Есть режиссеры, у которых надо сниматься — даже при условии, что ты вообще ничего не поймешь. Вот Евгений Пашкевич — он десять лет снимает фильм «Гольфстрим под айсбергом», про Лилит, про первых людей, про эрос и каббалу, и десять лет назад я у него снялся в первой новелле. Шесть лет назад он закончил вторую. Три года назад — третью. Только что позвонил мне и сказал, что приступил к озвучанию. Будет ли эта картина закончена хоть когда-то — понятия не имею, но шанс есть. Надо в этом сниматься? Надо. Эти люди, готовые десятилетиями мучиться над проектом, искать деньги, ждать, пока кто-то заинтересуется сценарием, — сохраняют представление о кино как об алхимии. И противостоят тем самым представлению о конвейере. Таких много не бывает, но единицы обязаны быть, и работать с ними для нас всегда будет честью.

— Тебе самому Иванов не отвратителен?

— Он в нормальном состоянии русского человека после тридцати пяти лет. Когда он что-то мог — а ничего не вышло. И эти неосуществленные замыслы и перемены в нем перебраживают в ненависть. Это человек, который к тридцати пяти, обладая большой природной силой и желанием что-то менять, понимает, что он окружен бесконечным глупым миром. Глупым человечеством, где только амбициозные хамы вроде Львова способны указывать прочим, куда идти и что делать. А все остальные понимают, что люди просто несчастны и жалки, и все презренны, и всех жалко. Вот Чехов — и есть эта смесь любви, презрения и жалости. Иванов — человек, в котором была изначально огромная энергия. Ушедшая ни во что. Никому не нужная сила.

— Я всегда думал, что это драма возрастная.

— Социальная скорей. Гамлетовская — «С какой бесцеремонностью весь мир заполонили грубые начала!». Гамлет ведь тоже не добрый.

— А ты никогда не хотел его сыграть?

— Я его играл на втором курсе, делал отрывок — собственную компиляцию из разных переводов, — и даже получил пятерку. И очень хотел играть. А сейчас он уже не по возрасту мне.

— Глупости. Сколько тебе?

— Сорок семь, и в этом возрасте обращенные к матери слова «Спокойной ночи, но не спите с дядей» приобретают уже смысл гротескный. Но вообще-то Гамлет подходит мне — или, точней, я ему — больше, чем все эти герои, в масках которых я чаще всего существую. Амплуа «человека, которому верят». Решительные такие. А в жизни я персонаж скорее рефлексирующий.

— Ты снимаешься много — чего ждать в ближайшее время?

— Я больше всего жду от фильма Андрея Смирнова «Жила-была одна баба». Это о Тамбовском восстании. В главной женской роли там Дарья Екамасова, которая, уверен, проснется знаменитой. Смирнов не снимал лет тридцать. У него всего три картины — «Белорусский вокзал», «Осень», «Верой и правдой». После чего — только пьесы, сценарии и роли. А режиссер он, не побоюсь этих слов, первого ряда. В апреле должны быть первые просмотры. Будет ли прокат — не знает никто.

— Ты можешь как-то объяснить, почему российское кино не имеет проката?

— Оно его имеет — в тех рамках, в каких вообще разрешено существовать интеллектуалу: он должен постоянно чувствовать, что ему отведена резервация, что его место вот здесь, и пусть не высовывается. Есть три кинотеатра в Москве — «Художественный», «Ролан» и «35 мм», плюс небольшие залы в мультиплексах. Все остальное отдано девушкам с попкорном и пожилым юношам с пивом. И это не только российская проблема, к сожалению. Строго говоря, мы живем в мире, постепенно начинающем реагировать на этот перегиб: в Штатах ведь тоже долгое время снимали кино, пусть не в пример более качественное, ориентированное на подростка или обывателя. Сегодня весь интерес в том, что это переламывается, отыгрывается назад. Но не у нас.

— У нас, по-моему, существует принципиальная установка на то, чтобы делать сознательно плохое кино. Почему — не понимаю.

— Нет, никакой установки не наблюдается, есть тотальный и повальный непрофессионализм. На всех уровнях. В последние двадцать лет школу успели утратить — это такая вещь, которая теряется легко, а восстанавливается годами.

— Ты не хочешь сам снимать? Планы были...

— Были, но то, что интересно мне, неинтересно пока продюсерам. Я перфекционист, а сейчас не время перфекционистов. Ответственность режиссера — очень существенная штука. Он использует творческий труд людей. У меня советская школа — я помню настоящих режиссеров, а насколько это совместимо с сегодняшней конъюнктурой — понимают все.

— Всероссийскую любовь тебе принес «Штрафбат». Тебе не кажется, что это не реалистическая картина вообще? Что она с самого начала миф — вот этот твой герой неубиваемый или сказочный поп? Это помогло бы снять многие претензии...

— Претензии к искусству по части достоверности снимаются очень просто: правда не тождественна истине. Если вы смотрите на героя на крупном плане и у вас комок в горле — это художественная правда, вы сердцем подключились к картине, и цель ее достигнута. Вот когда я смотрел «Штрафбат», у меня этот комок был. Что касается фактических претензий — что же, их всегда много, потому что военный опыт разный до противоположности. Одни говорят, что штрафбаты не были на передовой, другие — что только они и были; одни — что там были сплошь уголовники, другие — что уголовники вообще туда не попадали; уцелевших, сам понимаешь, мало, а историки расходятся во всем. Я не хочу параллелей, но — «Война и мир» вызывает шквал фактических претензий. Современники Толстого вообще бушевали — то