И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Вы говорите о проектах «Роснано», однако конкретику на эту тему найти очень трудно...

— Конкретики больше чем достаточно, почти все в открытом доступе. Когда мы объявили конкурс заявок, их пришло 1900. 1800 мы отсеяли.

— Почему так много?!

— По двум причинам. Одни содержали проекты вечного двигателя в разных модификациях, другие касались чистой науки. Научными исследованиями я не занимаюсь, моя сфера — инновации.

— А в чем разница?

— Разница принципиальная: наука — это когда деньги вкладываются в исследования. Инновации — когда исследования превращаются в деньги.

— Так в том-то и вопрос, превращаются ли.

— Уже, и весьма активно. Мы строим завод в Новочебоксарске, солнечные батареи. Он стоит порядка полумиллиарда рублей, и наши вложения — не более 40 процентов. Остальное — бизнес. Да и в целом из одобренных 104 проектов при общем объеме инвестиций 345 млрд. руб. наших только 138 млрд. Вы можете допустить, что бизнес вкладывается в это из идеализма? Отечественный бизнес можно заподозрить в чем угодно, но не в избытке бескорыстия.

— Хорошо, осталось сто заявок. Что они сулят России?

— Они делятся в свою очередь на три группы. Первая — модернизация уже имеющихся производств. Вторая — принципиально новые производства. Например, центр лазеростроения во Фрязине. Лазеры всех видов — и промышленные, и медицинские. Возглавлять все это будет Валентин Гапонцев, физик с мировым именем. Он работал на Западе много лет, вернулся сюда. Думаю, это будет крупнейшее такое предприятие в России. Таких проектов не больше десяти, все серьезные. Вот вам еще пример — нанотрубки. Видите колбу?

— С порошком? Вижу.

— Это не порошок, а те самые нанотрубки. Их прочность в 200 раз выше, чем у нержавеющей стали. Они произведены у нас в России, по абсолютно новой технологии. Если мы сможем сделать эту технологию массовой, получим переворот в десятке отраслей промышленности сразу — от авиастроения до строительных материалов. В ближайшие 5–7 лет, если не быстрей, весь мир перейдет на светодиоды — это касается и комнатного, и уличного освещения. Первый свой светодиодный завод совместно с Михаилом Прохоровым мы уже открыли в Петербурге, в ближайшие два-три года это производство удешевится в разы. Это — бизнесы, которые изменят лицо уже не России, а мира.

— Намекнуть можете?

— Могу. Речь о принципиально новых материалах, проводимость которых в сотни раз выше, чем у меди, и при этом они прозрачные. Это невероятные горизонты в технологии touch-screen, и не только. Вообще, знаменитый нобелевский графен — далеко не самый сенсационный результат.

— Как вы оцениваете нынешнее состояние «Сколкова»?

— «Сколково» в его нынешнем состоянии — это очень большой, но пока лишь стартующий проект. О конкретных результатах его функционирования на этой территории можно будет спрашивать лет через 5–7. Но уже сейчас есть так называемое виртуальное «Сколково» — это возможность запуска проектов в том же режиме, но без территориальной привязки к «Сколкову».

— Один осведомленный журналист рассказывал мне, что «Роснано» — нечто вроде клуба «Перестройка», функционировавшего в Ленинграде во второй половине восьмидесятых. Тогда из вашего кадрового резерва получилась почти вся будущая элита.

— Это вам Белковский сказал?

— Нет, покойный Юрий Комаров. Из когорты Егора Яковлева и Отто Лациса.

— В первый момент я подумал, что это полная ерунда, а во второй — что это совершенно точно, но в более широком смысле. «Перестройка» оказалась действительно кадровым резервом, и неплохим, хотя задумывалась в другом качестве, именно как дискуссионный клуб для оперативного осмысления перемен. Если оттуда вышли люди, которые до сих пор работают в экономике на ключевых позициях — министр экономики, например, или первый заместитель руководителя Центробанка, — значит, этот резерв чего-то стоил. То, что мы сейчас делаем в «Роснано», гораздо масштабней.

— Напоследок вопрос не столько для интервью, сколько для себя лично.

— Давайте.

— Валить из России пора?

— Вы всё интервью придумали, чтобы спросить меня об этом?

— Нет, интервью попросили читатели и главный редактор. Они считают, что вы точнее других оцените перспективы. А я воспользовался случаем для личной консультации.

— Куда валить, с какой стати?! Мало того что сейчас для этого нет никаких оснований — я вообще противник бегств. В 1996 году, когда к власти вполне реально мог прийти Зюганов, я готовился в крайнем случае отправить за границу семью, а сам собирался переходить на нелегальное положение. Кто не уехал в 1996 году — стыдно говорить про эмиграцию.

— При гарантированной власти серых? Серые хуже красных.

— У вас, как у всей интеллигенции, короткая память, вы недооцениваете прошлые опасности. Разумеется, красные страшней, и вероятность красного реванша была в девяностые исключительно высока — тогда страна вряд ли досуществовала бы до наших дней. Сегодня реальный выбор между теми, кого вы называете серыми, и коричневыми. И коричневые — опасность не умозрительная, а совершенно осязаемая.

— После серых приходят черные, сказано у Стругацких.

— Это не предопределено. А пока — кто может удержать страну от срыва в хаос и в уличные противостояния — до тех пор, пока в ней не вырастут люди с другими мозгами? Нам нужно пять-шесть лет стабильной власти, чтобы демократический процесс в России стал необратим, только не надо ставить телегу впереди лошади. Вопрос не в том, чтобы создать идеальные демократические условия для формирования подлинно свободных людей. Вопрос в том, чтобы вырастить свободных и ответственных людей — прежде всего в сфере научной, производственной, интеллектуальной, — которые бы умели жить по демократическим правилам и эти правила защищать.

— Вы славитесь умением находить техничные рецепты — что конкретно нужно сделать, чтобы не допустить в России новой волны погромов и вообще срыва в гражданскую войну?

— Работать в двух направлениях: укрепление государства и развитие гражданского общества.

— Куда дальше укреплять это государство?!

— Вы не понимаете. О каком укреплении я говорю? Об управляемости, которая сегодня плачевна. Я приезжаю от «Роснано» в регион к знакомому губернатору, спрашиваю: как дела? Он признается, что его главная головная боль —