И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

Прежде всего о разведчиках, а потом и о рыцарях плаща и кинжала, и о заплечных дел мастерах... И это, заметьте, не диктат власти. Это четко расслышанный заказ аудитории. Общества. Я думаю, и Путин это понимает прекрасно. Путин еще принадлежит к сравнительно приемлемому типу политиков — потому что приемлемые по крайней мере слышат, что им нашептывает общество... Есть такие, которые слушаются только окружения. А есть и такие, что вообще ничего не слушают — рубят сплеча, как хотят, не сообразуясь с тем, какое время на дворе. Эти, как правило, умудряются максимум дров наломать. Вы думаете, если бы Путин пришел к власти в девяносто третьем, он восстановил бы государственный гимн СССР? А Юрий Михайлович Лужков почему в девяносто третьем помалкивал про восстановление памятника Дзержинскому? Люди чутко ловят общественный запрос, а вы из них злодеев делаете. Они никакие не злодеи. Мне вообще интересней всего... вот это превращение. Когда хороший, нормальный вроде бы человек, да? — вдруг начинает совершать нечеловеческие поступки. Вот я делал по заказу Спилберга фильм о холокосте. Не знаю, почему он выбрал меня, — может, просто потому, что «Вор» шел в Америке. И меня больше всего поразило, что евреев в местечках расстреливали не какие-то немецкие солдаты. Их расстреливали свои полицаи, бывшие соседи. В каждом почти городе Украины или Белоруссии был свой Бабий Яр. И расстреливали те, кто у этих людей, своих жертв, еще год назад одалживал соль, лечил зубы... Вот тут у меня пункт самого пристального интереса. Когда человек вдруг превращается в машину... или, очень редко, — обратно. У меня были друзья, молодые актеры, и очень многие из них были из семей следователей. Артистические способности, что ли, каким-то образом наследуются? Следователю же нужны, наверное, артистические способности? И они рассказывали, что их отцы, работавшие в НКВД на пике репрессий, были совершенно нормальные, добряки. Придет с работы, где пытал, — и сразу перевоплощается. Так что не демонизируйте, не демонизируйте! Самый страшный — и самый интересный для искусства — палач не тот, который идет в палачи по причине биологической жестокости: я этот случай вообще не рассматриваю, он вне нормы. Самый страшный тот, который говорит: «Ну я же семью кормил... детям на молоко не хватало...»

— Скажите, а что же это за общество такое странное? У которого десять лет назад — заказ на борца за свободу, потом — на бандита, а теперь вот на гэбиста? Вам не страшно жить в таком... обществе?

— Нет, не страшно. Я люблю свою страну. Широта! Если же говорить серьезно — разговор о природе нашего общества нас уведет от кино в такие дебри, что мы тут часа четыре просидим и все равно едва ли доскребемся до истины. У нас же сейчас интервью, правильно? Надо соответствовать жанру. На этом уровне могу вам привести пример, который в свое время кое-что объяснил мне самому. Вот тридцатые годы, вот следователи, на глазах у которых происходит стремительная ротация кадров. Сегодня следовательница вербует разведчика Быстролетова и допрашивает его, а через месяц пытают и допрашивают ее. Они что, не понимали, что следующая очередь — их собственная? Что эта мясорубка в конечном итоге сама себя рубит? Понимали. Просто безразличие к чужой жизни имеет изнанку — безразличие к собственной. В России уже несколько поколений живут так, как будто непрерывно идут в атаку. В этом состоянии о сохранении жизни не думаешь. Вообще не задумываешься. Просто убиваешь и гибнешь, что, в сущности, есть вещи взаимно обусловленные.

— Ну да. А если при этом еще и в атаку не идешь, получается то самое, что мы имеем по окончании советской власти.

— А сознание разве изменилось? Мы остаемся страной, где ни в одном виде транспорта нет площадок для инвалидов, чтобы им влезать удобнее было, и не во всяком доме предусмотрен пандус для коляски. Страной, в которой старики обречены на нищету. А все называем себя самыми добрыми, самыми честными и несчастными! Все нас обижают, решительно все! Прибалтика нас покинула, Грузия нам хамит! При этом никто не задается вопросом: за что, собственно, Прибалтика должна быть нам благодарна? Какие особые благодеяния оказали мы Кавказу? Но это такая особенность нашей страны — безразличие к жизни. Что вовсе не исключает поразительных всплесков человечности. Я в самых разных людях это видел. В полуграмотных, попросту диких. И вдруг — безграничное самопожертвование, внезапная готовность к подвигу, чудеса милосердия! И это, может быть, изнанка того, что судьбу собственной страны люди так и не научились решать. Совершенно не контролируют власть. В России знаете, как бы проворовался Клинтон? Такого натворил бы, что Моники Левински никто бы не заметил на этом фоне! И невозможно тут во власти не воровать — потому что она совершенно бесконтрольна, а это соблазн свыше сил человеческих.

— Я вернусь к «Вору». Машков в интервью говорит, что ему его герой симпатичен. А вам?

— А вам?

— А по-моему, он омерзителен.

— Да он в сто раз лучше, чем любой политик. В нем цинизма нет. А хуже цинизма я ничего не знаю. Он как раз широкий человек. Где-то украдет, а кому-то подарит. Артистизма в нем много. Обаяния. Он все-таки их любит — и маму, и мальчика.

— Мальчика?! Мишу Филипчука? Он только и делает, что мучает этого мальчика!

— Да он его к жизни так готовит! Ну какую жизнь видел он сам? Как его воспитывали? Так и он этого пацана тренирует: «Вынул нож — режь! Замахнулся — бей!» Это же вечная проблема, как детей воспитывать. Думаешь: вот моя жизнь, где на меня орет любой продавец, где мне в переполненном троллейбусе хамят, где любая баба в очереди может меня матом послать... И что, растить из ребенка второго себя? Чтобы он тоже терпел и мучился? Или вырастить такого, который может в ответ просто дать женщине в морду? И он будет отлично защищен, между прочим. Но это будет не мой ребенок. Вот и мечешься: благополучного вырастить? Или — своего?

Вообще, сложно это все — кто вырастет. Нет никакой закономерности. Вы знаете, что сын Бормана стал священником? И когда его спрашивали: как вы оцениваете вашего отца? — он отвечал: вы же видите, какое занятие я выбрал. И замолкал. И по глазам все было понятно.