И все-все-все. Сборник интервью. Выпуск 3 - Дмитрий Львович Быков

— Что делали?

— Участвовал в монтаже, приветствовал каких-то делегатов. Два слова было у меня на весь монтаж.

— Буквально два?

— Да. «И сегодня». Я обозначал собою переход от ретроспективы к картине светлого настоящего. И тогда поклялся, что все-таки стану артистом, и сам смогу себе выбирать репертуар, и будет у меня не два слова, а сколько захочу. После чего вернулся в тот же дом, действительно в качестве артиста, в шестнадцать лет.

— Каким образом?

— В эстрадно-цирковое брали после десятого, а после одиннадцатилетки — тогда она как раз была — уже не принимали. Я после девятого ушел из школы, устроился в вечернюю, а значит, надо было работать. Пошел на радиозавод. Пришел в день получки. Пили все, включая охрану. Спас меня мастер, который в этот первый день сказал: «Сосунку не наливать». Тогда мне не налили, и благодаря этому я трезвым глазом наблюдал на следующее утро похмельные муки, тоже всеобщие, без исключений.

— Как же вы не спились на этом заводе?!

— Здоровье спасло, то есть нездоровье: я пьянею быстро и без удовольствия. Все попытки победить организм кончились полной победой организма, я и сейчас почти не пью. Зато я там вовлекся в самодеятельность и под аккомпанемент гармониста выступал перед сеансами в кинотеатре «Ударник». Аккордеонист был человек суровый, отсидел пятнадцать лет за убийство. Куплеты тоже были суровые, про то, как секретарша директору не дала. Он приставал, а она не уступила, такая молодец. С моим обликом, довольно еще детским, все это не вязалось — и я совершенно отчетливо услышал, как после куплетов зритель спрашивает зрительницу: «Как ты думаешь, это мальчик — или это карлик?»

Короче, большой успех. Так что мне сам Бог велел работать в этом здании...

— Но с эстрадой вы собираетесь заканчивать?

— И с сатирой фактически тоже. Впрочем, с ней — уже давно.

— А по-моему, для нее сейчас открываются новые возможности. Меняется тон власти...

— Откуда вы это взяли?

— Прислушиваюсь.

— Ничего подобного. Не изменилось ничего, и не изменится очень долго, чтобы не сказать «никогда». Произошло некоторое пресыщение рынка, и один концерт «Бешеных бабок», насколько я знаю, действительно пришлось отменить — не продали билетов. Больше вам скажу: здесь, в Театре эстрады, на вечер Петросяна продалось двести билетов из тысячи трехсот. Такого не было никогда. Отменять не стали, распространили как-то еще столько же билетов, — но не в том суть. Воспринимать это как добрый знак могут только неисправимые оптимисты, а я-то знаю, например, что недавно хороший спектакль в серьезном театре пришлось отменять по той же причине. Продали 27 билетов и отменили представление, сославшись на болезнь артиста.

— Это о чем же говорит?

— А о том, что плохое опять побеждено худшим: перестали ходить на плохое — но ведь и на хорошее! Общий спад, всероссийская вялая апатия, объяснимая не только летним временем, — в СССР на Таганку летом поди попади! — а дружным и универсальным спадом интереса ко всему. Потом, Москва действительно перестала быть точкой встречи всей страны: ехать сюда у многих попросту нет денег. А те, кто приезжает, — в основном гастарбайтеры, — в театр не пойдут: не за тем ехали. Так что попса не исчезнет никогда. Исчезнет зритель — и серьезный, и несерьезный.

— Мрачный у вас взгляд.

— Не то слово. По сравнению со мной, скажем, Виктор Шендерович — отчаянный оптимист.

— Вы помирились после его открытого письма?

— Мы не ссорились. Я не отрицаю ни одной его претензии: сейчас действительно не хочется заниматься сатирой, это мой принцип, но ведь он не с тем связан, что я испугался власти. Власти дела нет до сатиры. У нее сейчас довольно циничный взгляд на это дело: «Эхо Москвы» пусть будет, «Новая газета» — пусть. Хазанов вообще власти не интересен, как и Быков, кстати...

— Надеюсь.

— У меня все формулируется довольно просто: сатира возможна там, где есть шанс на перемены. Вы их допускаете? Я — нет. Смотрите: вам Сталин не нравится? А кто-нибудь из тех, кто разоблачал Сталина? А из тех, кто были потом? Вы вообще можете назвать власть в российской истории, которая бы вас устраивала? Которая бы принципиально отличалась от прочих? Не можете? Тогда, наверное, что-то не так со страной, а не с властью. Тогда, наверное, она элементарно не может быть другой. Хорошо, а жить вне этой страны вы готовы? Можете себя представить еще где-нибудь? Не можете? Ну, тогда, наверное, ведите себя корректно. Вот и все. Подчеркиваю, все эти мои вопросы и советы обращены прежде всего к себе самому.

— Иногда я думаю — и довольно давно, — что советская власть по отношению к этому замкнутому кругу все-таки была прогрессом...

— При советской власти у нас был театр абсурда, кто бы спорил, но в этом абсурде была своя логика. Сейчас у нас нет ни абсурда, ни логики. Сейчас мы вообще не знаем, чего хотим, что делаем и куда идем. Правила поведения отсутствуют в принципе. С каждым можно делать что угодно. Любая борьба сводится к кампании и на другой день забывается — как, впрочем, оно всегда и было. Говорю вам: происходит возвращение к обычному российскому образу жизни после советских и антисоветских пертурбаций. Специфика этого образа жизни хорошо известна всем, кто знает историю и читал книжки. Так и занимайтесь тем, что в этих условиях имеет смысл: самосовершенствованием, искусством, воспитывайте детей, расширяйте пространство личной свободы и не пытайтесь сломать историю об колено.

— Напоследок не могу вас не спросить: евреи в России нужны?

— России нужны все. Она так устроена, что как раз национализм — сколько бы ни бесновались отдельные персонажи — в ней никогда не приживался. Иное дело, что в силу всяких исторических особенностей евреи тут всегда не уверены — не то что в завтрашнем дне, а в послезавтрашнем. И такое зыбкое положение заставляет их в дне сегодняшнем проявлять не лучшие