Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер

пациентов. Но время для чтения появилось у меня только после окончания приема в половине шестого вечера. Забыв на время о моих отчетах и таблицах, я погрузился в изучение материалов Лоры, отыскивая в них нечто, чему не мог дать четкого определения. И все же за час я узнал много всего.

Прежде всего Винс Гилмер по-прежнему отбывал пожизненное заключение без права на УДО в тюрьме строгого режима Уолленс-Ридж на юго-западе Вирджинии. Разумеется, это стало облегчением. Но от жутких подробностей его дела легче на душе у меня не стало.

Первое: когда Винс Гилмер убил своего отца, ему было столько же лет, сколько сейчас мне.

Второе: его арестовали в хорошо знакомом мне месте – на парковке магазина в Эшвилле, где три месяца назад я покупал доски для постройки новой веранды.

Третье: Винс подал заявление о пропаже отца только через два дня после убийства. Все это время он рассказывал окружающим очевидную небылицу о том, что тем вечером Долтон каким-то образом умудрился отбиться от него и уйти в неизвестном направлении. По словам Винса, такое бывало и раньше.

Это ложь не выходила у меня из головы. После выхода из психиатрической больницы человека везут кататься на байдарке, и тут он просто исчезает в неизвестном направлении. Такая вот совершенно несуразная ерунда. Как далеко мог уйти тяжелобольной шестидесятилетний старик? Почему они вечером катались на байдарке, если должны были быть в ста милях от этих мест? Почему никто в Кэйн-Крик не задавался этими вопросами на протяжении двух дней?

А если человек убил своего отца, то зачем подает заявление о его пропаже? Почему не спасается бегством?

В свете этой новой информации я не мог не подумать о коллегах другого доктора Гилмера. Каково им было в этой самой клинике после его возвращения в Кэйн-Крик? Они ничего не заподозрили? Никто не заметил ни малейших изменений в его поведении?

Терри Уорли, офис-менеджер Винса Гилмера, отзывалась о нем неизменно хорошо. Она рассказывала мне о его благодушии, любви к народным танцам и глубокой преданности пациентам. Она говорила и о его чудачествах. Так, когда кто-то из сотрудников пожаловался на недостатки процесса обмена информацией, Винс в обеденный перерыв сорвался в ближайший гипермаркет и вернулся с шестью карманными рациями для персонала. Разумеется, это была взбалмошная идея. В этом здании сказанное шепотом в одном углу можно было без труда расслышать в противоположном. «Ну, вот такое у него было чувство юмора», – сказала Терри.

В чем еще выражалось чувство юмора Винса Гилмора? Или же, что гораздо более важно, как он понимал добро и зло? Что думал о мщении? Что же это был за человек?

Сидя перед горой бумаг на моем столе, я твердо решил на следующем приеме задать Терри более прямые вопросы о жизни в Кэйн-Крик до и после убийства.

Мне нужно было получить более полное представление об этом человеке. Возможность взглянуть на Винса Гилмера после убийства я получил, когда уже собрался уезжать домой. Одной из последних бумаг в стопке была зернистая, нечеткая фотография из газеты The Charlotte Observer. На ней был изображен печальный бритоголовый мужчина в оранжевой тюремной робе, обеими руками схватившийся за железные прутья тюремной решетки.

Беррис сказал, что я похож на Винса Гилмера. Но мне так не показалось. Действительно, у него была бледная кожа, как и у меня. Было нетрудно представить себе, что мы унаследовали ее от каких-нибудь общих предков в северошотландском клане Гилморов. Но сходство этим и ограничивалось. Винс был крупным кряжистым футболистом, а я высоким жилистым теннисистом. У него была совершенно лысая макушка, я же сохранил свою шевелюру, пусть и седеющую. На этом фото Винсу было сорок два, а я впервые посмотрел на него в сорок и был поражен тем, насколько этот человек старше меня на вид. Тюрьма состарила его не по годам.

И все же, несмотря на оковы и измученный внешний вид, у этого человека был на удивление живой взгляд. Вопреки всему, он выглядел добрым, эмпатичным и любознательным.

Так почему же я его так испугался?

Человеческий разум не терпит неизвестности. И, поскольку исходной информации было относительно немного, я придумывал разные невероятные сценарии. Большую часть той весны каждый шорох ветвей за окном спальни говорил мне о том, что по двору крадется Винс Гилмер. Это он сидел у меня на хвосте в серебристом пикапе, когда я ехал на работу в Кэйн-Крик. А в детской больнице он прикинулся бритоголовым педиатром.

Разумеется, все эти страхи были совершенно нелогичными. Я знал, что другой доктор Гилмер отбывает пожизненный срок, причем без права на УДО. Беррис сообщил мне не более чем слухи. Наверное, его одолевала легкая форма старческого слабоумия. Я понимал, что с практической точки зрения мне едва ли что-то угрожает.

И все же той весной я испытывал, можно сказать, экзистенциальную тревогу. После напряженной суеты первых полутора лет в Кэйн-Крик я отчасти внутренне смирился с тем, что мне досталась практика убийцы и моя фамилия будет неразрывно связана с ним. Чем больше я узнавал о другом докторе Гилмере, тем более реальными выглядели его поступки. Они вплотную приближались к моей собственной жизни.

Казалось, я старался не утонуть. Меня захлестывали волны всего нового, но я держался на плаву и быстро осваивался. А когда волнение спало и я наконец-то увидел горизонт, оказалось, что до берега еще очень и очень далеко.

Меня бросало в дрожь при мысли о том, что я принимаю пациентов другого доктора Гилмера в оборудованных им помещениях. Разговаривать с людьми, которые его знали, было и любопытно, и тревожно. Я все время боялся, что кто-нибудь еще скажет, что моего предшественника выпускают на свободу и он вот-вот вернется за своей прежней жизнью. И за мной.

Я был вымотан и рассеян.

– Вы были на вызовах ночью? У вас такой вид, как будто вообще не спали, – удивленно спрашивала Робин.

– Живу с двумя неугомонными детишками, – врал я.

Домашняя жизнь тоже становилась все напряженнее. Вдобавок к стрессу на работе на ней начинала сказываться моя одержимость историей Винса. Другой доктор Гилмер проникал в нашу супружескую жизнь.

– Ты стал другим человеком! – выкрикнула однажды вечером Дейдре. Мы купали детей перед сном. Она стояла на коленях перед ванной, забрызганная каплями детского шампуня, и мыла рыдающую Лею. Кай вцепился в мою ногу, а я вытирал полотенцем его волосы.

– Как это? Как это другим? – спросил я.

– Вот так, – сказала Дейдре, показав рукой на свой лоб. – Ты не