Игра на инстинктах - Саша Кей

по утрам! Мы, кажется, договорились, кто и где спит! Как ты тут оказался? — я старательно подтыкаю одеялко везде, ибо под ним у меня не ма.

— Встал ночью попить водички и на автомате пришел в спальню, — бурчит Артемьев, устраиваясь поудобнее и явно собираясь доспать еще.

— И тебя не смутило, что тут занято? — елейно интересуюсь я.

— Я тебя не заметил.

— Я ночью пиналась, — уличаю я во лжи Артемьева, но он только тяжело вздыхает и, даже не собираясь устыдиться, засовывает голову под подушку. Он чего-то бубнит там, но я разбираю только «… проблемная пигалица».

Меня абсолютно не устраивает такое окончание диалога.

Мой организм свинским образом реагирует на лежащее рядом тело, намекая, что не грех бы и воспользоваться, но разум напоминает, что это не какой-то там абстрактный самец, а Демид, чтоб его черти разодрали, Артемьев.

— Ну чего ты ерзаешь, а? — выныривает он из своего укрытия, когда я начинаю вертеться.

— Мне неудобно, — сварливо отвечаю я.

Не признаваться же, что бедра посильнее сжимаю.

Демид наконец убирает руку, а я почему-то злюсь еще сильнее.

Наверное, потому что я уже настроилась отбивать приставания и жестоко обламываюсь, когда их нет. Это, в конце концов, оскорбление!

И вообще, спать в таких условиях совершенно невозможно!

Я начинаю выдирать край одеяла из-под Артемьева.

— Ты чего делаешь, малахольная? — звереет он, не выдержав моей возни.

— Мне надо встать.

— Вставай, я тут причем?

— Я голая! Мне нужно прикрыться!

— Я все уже видел, — рявкает Демид.

— Так ты же меня не заметил! — ядовито напоминаю я.

— Бесишь!

— Симметрично! — фыркаю и дергаю одеяло сильнее, но только заваливаюсь на Артемьева.

— Ты собираешься уйти белым ходоком в моем одеяле?

— И что? Ты обездолила Артемьева и гордо ушла через балкон? — Сашка больше не прикидывается, что не трещит с меня.

— Вот как ты с ним общаешься? Он же невыносим!

— Я с ним не сплю, — недипломатично отвечает она.

— Я тоже! — рявкаю я.

— И это тебя огорчает, да? — подкалывает Сашка.

— Вовсе нет! — горячо заверяю я ее, с излишним запалом. Палевным таким.

Определенно, все рассказывать я Сашке не буду, а то она надо мной год ржать будет. А может, и дольше.

Черт.

Я вчера так и не достала из стиралки джинсы. На моем лице отражается паника.

Так, спокойно. Мне вчера выделяли махровую шкуру, и она где-то тут поблизости.

На полу.

Со стороны Артемьева.

— Дай мне халат, — требую я.

— Тебе надо, ты и возьми, — не проявляет джентельменских порывов Демид.

Взбесившись окончательно, я начинаю перелезать через Артемьева, стараясь причинить ему максимум неудобств.

Ну и естественно нарываюсь на неприятности.

С одной стороны, оно, конечно, хорошо. Травмированная таким пробуждением психика, требует реванша и небольшого скандала.

С другой стороны — я кое-чего не учла, втыкая локоть Артемьеву под лопатку.

Он перекатывается на спину, и я оказываюсь сидящей на нем верхом.

Прямо на «неприятностях».

Я хотела маленького скандальчика, а не таких крупных проблем!

Одеяло подло сползает набок, и я хватаюсь за него, балансируя на Артемьеве, что вызывает в нем рык.

— Прекрати! — требует он.

Какой прекрати! Я сейчас голая буду!

Осознав, что я не собираюсь прислушиваться, Демид совершает еще один акробатический этюд, и уже я оказываюсь на лопатках, а Артемьев придавливает меня сверху.

— Не шевелись!

— А то что? — с вызовом спрашиваю я, а сама начинаю нервничать.

Вес тела сверху и то, как Демид расположился у меня между ног, вызывает сладкое томление. Совершенно неуместное.

— Фрося! — шипит мне в лицо Артемьев, потому что я все-таки ерзаю под ним. — Не провоцируй меня.

Как это «не провоцируй»?

Меня тут же надирает.

— Да больно надо! Я еще вчера ознакомилась с твоей программой. Не впечатлило!

— Ах, не впечатлило… — Демид перестает опираться на локти, и уплющивает меня окончательно.

Сердечко подозрительно екает. Низ живота наливается теплом.

— Абсолютно! — цежу я.

Трудно сказать, кто кого поцеловал первым.

Для моей гордости полезнее, если Артемьев меня, но я совершенно в этом не уверена.

И первое же соприкосновение губ меня встряхивает, а когда язык Демида вторгается мне в рот, меня так пронимает, что голова идет кругом.

Артемьев не церемонится. Широкие ладони оглаживают и сминают мое тело, мешающееся одеяло летит куда-то в сторону. Я почти задыхаюсь, когда Демид, просунув под меня руки, тискает попку, нацеловывая шею и царапая ее колючей щетиной.

Желание во мне поднимается стремительно и неуклонно, как ртуть в термометре, грозя пробить последнюю отметку.

Наматывая мои волосы на кулак, Артемьев впивается в меня еще одним наказующим поцелуем, а его пальцы переключаются на внутреннюю сторону бедра, поднимаясь все выше…

Еще немного и он ощутит выделившуюся влагу.

Звонок в дверь раздается, как гром среди ясного неба, принося осознания, до чего мы чуть не докатились.

Глава 11. Коллективный облом

Картина маслом.

Я с выпученными глазами и пожаром между ног.

Артемьев с напряжением во взгляде и стояком в опасной близости от места возгорания.

Оба дышим, как загнанные лошади.

Звонок в дверь повторяется, оживляя композицию.

— Слезь с меня! — шиплю я. — Раздавишь!

— Минуту назад тебя все утраивало, — в тон мне отвечает Демид.

— Затмение, не иначе! — психую я. Как тут не психовать, когда к моему бедру многообещающе прижимается член, который мне нельзя!

— Ах, затмение… — свирепеет Артемьев.

И с таким бы настроем да продолжить начатое, но в дверь уже не просто звонят, в нее долбятся и, похоже, ногами. Демид поднимается с постели, и я чувствую себя осиротевшей без пышущей жаром печки сверху.

Артемьев нагло, не скрываясь, окидывает мрачным взглядом мое ничем неприкрытое тело, застревая то на припухшим губах, то на груди. Соски, опровергая мое заявление, призывно торчат, и я, чтобы скрыть палевную улику, перекатываюсь на живот.

— Ах ты, стервоза мелкая, голозадая! — цедит Демид, поправляя стояк, топорщащий белье, и, подобрав с пола халат, уходит открывать дверь.

А я позволяю себе немножечко повыть в подушку.

Недолго.

Ровно до тех пор, пока не понимаю, что из спальни ушла единственная одежда.

— Все равно не вкуриваю, чего ты бесишься, — хихикает в трубку Сашка. — Ничего же не произошло.

Вот именно!

Ничего!

И это как раз тот случай, когда любой расклад в ситуации — плохой.

И не переспали — обидно.

И переспали бы — я бы себя сожрала, что дала такому козлу, да еще и без особых его на то усилий. Я считаю, мужик должен секс выстрадать. Добиться. Он должен жить в ожидании благословенного соития, мучимый неуверенностью, снизойдут до него или