Заря над пеплом - Роберта Каган

– Д-да, доктор. Я у-уверен, что о-она будет рада. – Эрнсту хотелось отрезать себе язык. Он ужасно злился на себя, что не может побороть чертово заикание.

– Значит, договорились, – улыбнулся Менгеле. – А теперь идите. У меня полно дел. И… Нейдер, начните с обхода. В ваши обязанности, Шац, это больше не входит.

– Да, доктор, – ответили оба хором.

Эрнст вышел из кабинета.

«Ненавижу себя за это заикание. Еще хуже, что я могу начать заикаться перед Жизель, особенно когда с нами будет Менгеле. Ему это понравится. Он будет наслаждаться тем, как я позорюсь перед собственной женой. И зачем ему вообще понадобилось с ней знакомиться? – Эрнст вздохнул. – Я страшно зол на себя. У меня даже не хватило духу спросить его насчет дома. Да и как я могу рассчитывать на новое жилье, когда он еще даже не видел Жизель? Так что придется пойти на эту встречу. Чертов доктор! Он – самый жуткий человек, с кем я имел дело за всю жизнь. Что, если он расскажет ей про так называемую работу в этом лагере? Как я ей объясню, что участвовал в таких кошмарных вещах? Меня и без того от них с души воротит, а теперь мне предстоит этим заниматься до конца своих дней».

Глава 7

Эрнст пытался успокоиться, идя к палате, где доктор Менгеле держал близнецов. Он опаздывал с утренними заборами крови.

«Утренние заборы крови, – думал он, качая головой. – В них нет никакой необходимости. Мы берем кровь у здоровых пациентов. Он мучает людей без всякой причины, и от этого мне противно, особенно когда он делает это с детьми. Но я должен держаться. Нельзя, чтобы совесть помешала мне делать мою работу. Моя жена – красавица. Гораздо красивей всех женщин, что я когда-либо встречал. И, боюсь, она может узнать правду. Что она слишком хороша для меня». Эрнст всегда был застенчивым, замкнутым парнем, с лишним весом, не особенно привлекательным, неспортивным и не пользовавшимся популярностью. По его опыту девушки вроде Жизели никогда не интересовались такими, как он.

Он не посмотрел на пациентов; вместо этого его взгляд был направлен за окно.

– Доброе утро, – поздоровался Эрнст.

Пациенты в палате близнецов ответили:

– Доброе утро, доктор Нейдер.

Эрнст поставил свой докторский чемоданчик из черной кожи на стол и начал раскладывать инструменты, когда заметил новую пару близнецов. Это были маленькие темноволосые девочки в сопровождении девушки-подростка постарше с ясными умными глазами. В палату для близнецов очень редко попадали пациенты без близнеца, и это пробудило любопытство Эрнста. «Интересно, кто она такая и почему она здесь? Я не вижу ее близняшку и не думаю, что она у нее есть».

– Я доктор Нейдер, помощник доктора Менгеле, – сказал он Блюме. – А кто ты?

– Блюма Айзенберг, – дерзко заявила Блюма, скрестив руки на груди.

– Понятно. А ты? Как твое имя?

– Я ее сестра. Мое имя Перл Айзенберг. А это наша старшая сестра, Шошана.

– Ты тоже близнец, Шошана? – спросил Эрнст. В отсутствие доктора Менгеле он перестал заикаться.

– Нет, я не близнец, – ответила Шошана. Голос у нее был мягкий, почти как ласка. – Но другой доктор, которого зовут дядя Менгеле, сказал, что он не против, если я останусь с моими сестрами и буду заботиться о них. Пожалуйста, вы мне разрешите?

Эрнст поглядел на Шошану. Она смотрела в пол. Он заметил, что у нее дрожат руки. Девушка была очень вежливая. Говорила уважительно.

– Конечно, – кивнул Эрнст.

Блюма, стоявшая за Шошаной, погладила ту по руке, слово утешая, а потом медленно выдвинулась вперед и прикрыла ее собой. Эрнст понял, что это послание – причем однозначное. «Я вижу, что она хочет сказать, по ее глазам: «Не трогай мою сестру, доктор. Не причиняй ей боли». Но еще больше глаза Блюмы говорят: «Я знаю, что я всего лишь ребенок и мало что могу. Но можешь мне верить, когда я говорю, что убила бы тебя, будь у меня такая возможность. Убила бы каждого нациста, представься мне шанс».

Эрнст посмотрел на Блюму, которая не сводила с него своих дерзких глаз.

«Блюма всего лишь дитя. Она такая смелая – не представляю, как она стерпит обращение Менгеле. Бедняжка. Он не станет с таким мириться, и я ничем не смогу ей помочь», – подумал Эрнст. Блюма ему понравилась – она и ее решимость. Надо будет постараться смягчить ситуацию с ней и другими докторами.

– Я тебя понял, – ответил он спокойно.

– Хорошо. Значит, мы поняли друг друга, – сказала она.

Эрнсту захотелось чем-нибудь ее задобрить.

Он вытащил из кармана три конфеты, которыми его угостил Менгеле, и дал каждой девочке по одной.

– Спасибо, – ответила Шошана. – Вы очень добры.

Перл взяла конфету, но есть не стала. Она сжала ее в ладони и быстро глянула Эрнсту в глаза.

Но Блюма продолжала упорствовать. Она не желала его дружбы. Гневным голосом девочка воскликнула:

– Мне не нужны ваши конфеты. Я хочу уехать отсюда и найти родителей. Отпустите нас!

С этими словами она швырнула конфету в Эрнста.

Лицо Перл побелело.

– Пожалуйста, простите мою сестру. Не наказывайте ее. Она не хотела…

Эрнст понимал, что ему следовало бы рассердиться. Но единственное, что он чувствовал, – жалость к этим трем беспомощным созданиям. Особенно к Блюме. Он знал, что, если она выкинет нечто подобное с доктором Менгеле, тот придет в ярость. Эрнст поежился – Менгеле запросто мог отправить Блюму в газовую камеру. По крайней мере, если он решит сжалиться над ней, то может жестоко избить. Сам Эрнст никогда не поступил бы так с напуганным ребенком. По правде говоря, вообще ни с кем. «Я всегда был парнем, который и мухи не обидит», – подумал он. Тем не менее он понимал, что окажет Блюме с сестрами медвежью услугу, если станет выделять их из остальных. Прояви он к ним доброту, Блюма решит, что может так же вести себя с Менгеле или с Отто. И что тогда с ней будет?

Эрнст втянул носом воздух. Потом повернулся к Шошане.

– Тебе надо лучше смотреть за сестрой. Здесь не детская площадка. Ты скоро поймешь, что детям опасно быть такими прямыми и дерзкими. Постарайся не допустить, чтобы Менгеле рассердился на твою сестру. Здесь, в госпитале, он обладает абсолютной властью. Поэтому, если он решит, что вы ему не нравитесь, он превратит вашу жизнь в ад. И это еще при условии, что вообще оставит вас в живых. Я не такой, как он, но я знаю, какие здесь