Поэтика грезы - Гастон Башляр

при ближайшем рассмотрении, как это делают современные историки, как это делает Клеманс Рамну, проблема не решается сразу. На деле, как только некое существо обретает власть, оно тут же стремится определить себя как сила мужского либо женского пола. Всякая сила обладает полом. Она может быть даже двуполой, но никогда не бывает бесполой, по крайней мере, не остается бесполой надолго. Как только возникает космологическая троица, она обозначается как 1 + 2 – таков хаос, из которого выходят Эреб и Никта.

Со значениями, меняющимися от человеческого к божественному, от осязаемых фактов к грезам, у слов появляется определенная содержательная плотность.

Но как только мы понимаем, что всякой силе присущ сексуальный обертон, становится естественным прислушиваться к значимым словам – словам, в которых есть сила. Цивилизованный человек в индустриальную эпоху оказался во власти предметов. Каждый предмет символизирует множество подобных – откуда у предмета может появиться «сила», если он потерял индивидуальность? Но давайте заглянем в далекое прошлое вещей. Попробуем вернуться в наши грезы перед хорошо знакомым предметом. А затем продолжим мечтать до тех пор, пока не потеряемся в своих фантазиях, пытаясь понять, каким образом предмет получил свое название. Когда наши мечты витают между предметом и его названием в простоте привычных вещей подобно тому, как Клеманс Рамну грезит в сумерках Гераклитовых изречений о величии человеческой судьбы, этот предмет – скромный предмет – обретает свою роль в мире, который грезит как о малом, так и о великом. Греза сакрализует свой объект. От привычного любимого до личного чудотворного – один шаг. И вот уже предмет превращается в амулет, помогает нам и оберегает от жизненных невзгод. Эта помощь – либо материнская, либо отеческая. У любого амулета есть пол. Имя амулета не имеет права промахнуться с родом.

Так или иначе, мы не столь учены в проблемах лингвистики и не претендуем в этой книге для досуга на то, чтобы поучать читателя. Не от знания рождается настоящая греза, греза безудержная, неподвластная цензуре. В этой главе у меня нет иной цели, как представить «случай» – мой личный случай – случай мечтателя о словах.

III

Могут ли лингвистические объяснения на самом деле добавить нашим грезам глубины? Ведь мечты всегда пробуждает скорее какая-нибудь неожиданная, может быть даже дерзкая, гипотеза, нежели ученая демонстрация. Разве не вызывает улыбки двойной империализм, который Бернарден де Сен-Пьер усматривает в процессе называния? Разве не говорил этот великий мечтатель: «Было бы весьма любопытно выяснить, не женщины ли придумали мужские названия, а мужчины – женские названия вещам, что служат нуждам каждого пола в отдельности; быть может, первые получили названия мужского рода потому, что им присущи качества силы и крепости, а вторые – женского рода потому, что они изящны и прелестны». Бешереля[48] как лексикографа эта проблема не смущает, когда он без указания ссылки цитирует Бернардена де Сен-Пьера в статье «Род» своего словаря. Он, как и многие другие, закрывает глаза на проблему, заявляя, что мужской или женский род названий неодушевленных предметов носит случайный характер. Но так ли просто определить, – если хоть на мгновение дать волю грезам, – где заканчивается царство одушевленного?

А если одушевленный предмет тут главный, не следует ли поставить на первое место самые одушевленные из всех предметов – мужчину и женщину, которые и станут принципами персонализации? Шеллинг считал, что любые противоположности более-менее естественным образом можно толковать как оппозицию мужского и женского. «Разве любое присвоение имени не есть уже персонификация? И если во всех языках предметы, содержащие противопоставление, называются словами разного рода, если мы говорим, к примеру, небо (ciel – м. р.) и земля (terre – ж. р.) ⟨…⟩ не значит ли это, что мы почти готовы выразить таким образом духовные понятия через божества мужского и женского пола?» Эти слова взяты из «Введения в философию мифологии»[49]. Они указывают нам на долгий путь противопоставления мужского и женского, который, проходя через человека, ведет от вещей к божествам. И Шеллинг добавляет: «Так и хочется сказать, что сам язык – это мифология, лишенная жизненной силы, обескровленная мифология; в языке лишь в абстрактном и формальном виде сохранилось то, что содержит мифология в виде живом и конкретном». Если философ масштаба Шеллинга заходит так далеко, то, пожалуй, и грезовидец слов в своем стремлении вернуть стертым оппозициям немного «жизненной силы» может быть оправдан.

Прудон отмечает, что «у всех видов животных самка обычно меньшего размера, слабее, чувствительнее: вполне естественно было наделить этот пол признаком, который его характеризует; таким образом, к названию добавляется особенное окончание – образ, воплощающий изнеженность, слабость, малый размер. Можно назвать это образной аналогией, и слово женского рода вначале представляло собой то, что мы называем уменьшительным словом. Таким образом, во всех языках женское окончание было более мягким, более нежным, если можно так выразиться, чем окончание мужского рода»[50].

Эта отсылка к идее уменьшительного привносит смятение во многие грезы. Похоже, Прудону не были близки мечты о том, что не вышло размером. И всё же его замечание о нежной тональности слов женского рода не может не отозваться в грезах мечтателя о словах[51].

Однако не всё можно сказать с помощью слогов, наделенных значением. Иногда для того, чтобы выразить все психологические тонкости, великий писатель умеет создать или пробудить «дубликаты» по признаку рода, умело сочетая перекликающиеся мужское и женское начала. Например, когда блуждающие огни – существа неопределенного пола – появляются, чтобы сбить прохожего с пути, автор называет их «огнец» или «огнивка»[52] в зависимости от того, кто им повстречался – мужчина или женщина[53].

Бойся огнеца, девица!

Огнивку бойся, дурачок!

Какой музыкой звучит такое наставление для того, кто со всей страстью влюблен в слова.

Если это – мрачная история, и нужно нагнать еще больше страху на женщину или мужчину, черные вороны превращаются в «зловещих каркуний»[54].

Любой конфликт или притяжение в человеческой психике обостряется, углубляется, если добавить к самому устойчивому противоречию, к самому зыбкому единению тонкие различия, которые задают слову женский или мужской род. Какое же «увечье» получают языки, утрачивая в процессе старения своей грамматики первоначальное истинное значение рода! И какое же благо дарит нам французский – язык страстный, не пожелавший сохранить «средний» род – род, которому не дано выбирать, а ведь насколько приятнее умножать возможности выбора!

Рассмотрим, наконец, пример этой радости выбора, этого удовольствия сочетать мужское с женским. Мечтание о словах добавляет поэтическим грезам невыразимую пикантность. Нам кажется, что стилистика как наука